Коробки с моими вещами сиротливо жались к входной двери, пока Раиса Захаровна с видом полноправной хозяйки инвентаризировала мою жизнь.
Она не просто стояла среди моих коробок. Она уже приклеивала бумажки на технику: «наше», «оставить», «не отдавать».
На мою жизнь, видимо, тоже не хватало только ценника.
Конец мая выдался одуряюще теплым. В открытую форточку лезла ополоумевшая от собственного цветения сирень. Но в нашей — точнее, уже бывшей нашей — квартире царил ледниковый период.
— Машинку швейную, ту, что с большим экраном, не трожь, — вещала свекровь, плотно перекрывая собой выход из комнаты.
Габариты Раисы Захаровны позволяли ей работать шлагбаумом без отрыва от производства яда.
— Это совместно нажитое имущество! Эдик в нее тоже вкладывался!
Мой почти бывший муж Эдик, автомойщик с амбициями Волка с Уолл-стрит, согласно кивал, ковыряя зубочисткой в зубах.
Вкладывался он в мою профессиональную японскую вышивальную машину исключительно тем, что однажды поставил на нее жирную коробку с пиццей. Но я спорить не стала.
Эдик вообще искренне считал, что моя работа модельером и владелицей небольшого авторского ателье — это так, баловство.
«Тряпочки перебираешь», — снисходительно хмыкал он, возвращаясь со смены, где весь день тер чужие бамперы. Настоящей работой в этой семье считался только тяжелый физический труд с обязательным страданием на лице.
А то, что мои «тряпочки» оплачивали коммуналку, продукты, отпуск в Турции и новые литые диски на эдикову «Ладу» — ну так это просто повезло, бабы дуры, деньги девать некуда.
— Оставляю, Раиса Захаровна, — я застегнула молнию на сумке с личными ножницами и лекалами. — И ключи от студии на столе. Аренда до конца месяца уплачена.
Студия была снята на Эдика только потому, что в тот год у меня менялся ИП и арендодатель не хотел ждать новые бумаги. Платила всегда я. Квитанции, переводы, переписка — всё лежало у меня в отдельной папке.
Эдик об этом, конечно, не помнил. Люди, которые не платят, вообще плохо запоминают документы.
Я могла забрать всё в тот же день. Грузчики были уже найдены, договор с новой мастерской лежал в телефоне.
Но мне было важно, чтобы Эдик с матерью не просто услышали слово «нет», а руками потрогали, сколько стоит их уверенность.
Свекровь торжествующе поправила букли на голове и выдала коронное, ради которого, собственно, и затевалась вся эта возня с выживанием меня с жилплощади:
— Ничего, Надька. Помыкаешься по съемным углам со своими кружевами, с голодухи взвоешь и приползешь обратно на коленях! Мой Эдик — золото, за ним очередь выстроится. А ты без нас — ноль без палочки!
Я только улыбнулась.
Я-то знала, какую фатальную ошибку они совершили. И собиралась спокойно подождать, когда эта бомба замедленного действия рванет.
Дело в том, что в студии, которую они так нагло «отжали», посчитав готовым бизнесом, остался не только японский оверлок.
Там остался мой ежедневник.
Две недели спустя я сидела на подоконнике своей новой, светлой и потрясающе тихой съемной квартиры.
Я никуда не ползла.
Я с упоением ела горячий, только из духовки, заливной пирог с молодой капустой. Он обжигал пальцы, пах топленым сливочным маслом, укропом и абсолютной свободой.
Румяная корочка хрустела так громко, что заглушала любые воспоминания о бывших родственниках. Никто не бубнил над ухом, что я «опять перевела продукты», никто не требовал подать первое, второе и компот в три смены.
Только я, весеннее солнце и потрясающе вкусная еда.
В это время на другом конце города разворачивалась драма, сценарий которой я просчитала до минуты.
Жадность Раисы Захаровны была величиной абсолютной. Получив ключи от помещения с оборудованием, она решила, что стала владелицей модного дома.
В моем ежедневнике на эту неделю был записан только один заказ. Зато какой. Инесса Эдуардовна.
Дама со связями в городской администрации, характером бульдозера и фигурой, требующей архитектурного подхода. Мы шили ей платье из натурального итальянского шелка цвета ночного неба для губернаторского приема.
Ткань стоила как подержанная иномарка.
Аванс был давно внесён на мой расчётный счёт, а в сейфе лежала только расписка, копия договора и сумма на закупку фурнитуры — та самая приманка, на которую Раиса Захаровна клюнула быстрее карася на тесто.
Свекровь, увидев сумму в договоре, решила, что нашла золотую жилу. Зачем нужна Надька, если можно нанять по объявлению девочку из ПТУ за три копейки, машинки сами все сошьют, а разницу они с Эдиком положат в карман?
Я дожевала последний кусок капустного пирога, смахнула крошки с колен и посмотрела на часы.
Скоро.
Они не заставили себя ждать.
Ровно накануне той самой примерки, которая значилась в моем оставленном ежедневнике, в дверь позвонили. На пороге стояла не делегация победителей, а два побитых жизнью спаниеля.
Эдик нервно теребил в руках кепку, а Раиса Захаровна утратила всю свою леопардовую стать. Она выглядела как женщина, которая только что заглянула в бездну, и бездна пообещала оторвать ей голову.
— Наденька… — начала свекровь так жалобно, что у меня аж зубы свело. — Девочка наша…
— Я вам не девочка, Раиса Захаровна, — я встала в дверях, даже не думая пускать их в квартиру. — И уж тем более не ваша. Вы машинку сломали или Эдика с мойки уволили?
— Надя, спасай! — Эдик отодвинул мать и сглотнул. — Там эта… Инесса. Заехала без звонка посмотреть, как дела.
О, это была песня для моих ушей.
Выяснилось, что нанятая свекровью швея-надомница раскроила итальянский шелк не по косой, как требовалось, а как Бог на душу положит. Платье перекосило.
В попытках исправить ситуацию гениальная мастерица прожгла на подоле дыру утюгом, испугалась и сбежала, прихватив с собой ножницы.
Инесса Эдуардовна, увидев этот шедевр авангарда, пообещала Раисе Захаровне устроить персональный ад до конца дней.
Говорят, Инесса Эдуардовна не повышает голос. Она просто достаёт телефон, и у людей внезапно начинают проверять всё: от огнетушителя до происхождения табуретки.
— Она сказала, что либо платье будет сидеть идеально послезавтра, либо она нас по миру пустит, — всхлипнула бывшая свекровь. — Наденька, ты же профи… Ты же из любого лоскута конфетку сделаешь. Сшей, а? Мы тебе даже тысячу рублей заплатим сверху!
Я смотрела на этих людей и поражалась, насколько нужно быть оторванными от реальности.
— Значит так, бизнесмены, — я выпрямилась. Никаких криков. Только холодный расчет. — Исправление этого кошмара обойдется вам ровно в ту сумму, которая указана в договоре. Плюс стоимость испорченного шелка — я поеду и куплю новый. Это раз.
— Два — сегодня до вечера вы нанимаете грузчиков и перевозите все мое оборудование из студии сюда.
— И три — Эдик прямо сейчас едет к арендодателю и переписывает договор аренды на мое имя.
— Да ты в край оборзела! — привычно взвился Эдик. — Это наши деньги!
— Тогда удачи с Инессой Эдуардовной, — я начала закрывать дверь.
— Стой! — взвизгнула Раиса Захаровна, хватаясь за ручку двери. — Эдик, молчи, идиот! Надя, мы все сделаем. Только спаси!
— И ещё одно, Раиса Захаровна, — мой голос стал тихим и тяжелым. — Вы сейчас звоните Инессе Эдуардовне при мне и говорите: заказ вела я, ткань испортили вы, а спасать будете просить меня. Не «мы передадим мастеру», не «у нас творческий процесс», а честно. Справитесь?
Раису Захаровну аж перекосило, но она трясущимися руками достала телефон. Это была самая прекрасная минута за все годы моего замужества.
К вечеру в моей новой квартире стояло все оборудование, договор был у меня на руках, а на карту упали деньги.
Платье я спасла — благо, оставался запас ткани, а выжженную дыру я обыграла сложной асимметричной драпировкой, которая сделала наряд только богаче. Инесса блистала на приеме и теперь одевается только у меня.
Эдик ещё месяц выплачивал из зарплаты стоимость испорченного шёлка. Литые диски пришлось продать. Впервые в жизни его машина пострадала не от ямы на дороге, а от маминой деловой хватки.
Раиса Захаровна потом пыталась рассказывать соседкам, что «невестка совсем зазналась». Но Инесса Эдуардовна оказалась женщиной щедрой: объяснила половине района, как именно свекровь решила стать хозяйкой ателье за один чужой ежедневник.
После этого Раиса Захаровна стала ходить в магазин через двор. Там хотя бы не спрашивали, как поживает её модный дом.
А я… Я расширила бизнес, взяла помощницу и живу в свое удовольствие.
И каждые выходные пеку тот самый заливной пирог с капустой — символ моей личной независимости.
Рецепт, девочки, просто смешной, даже руки пачкать не придется.
Берете стакан кефира (лучше пожирнее), смешиваете с половиной чайной ложки соды, пусть запузырится. Вбиваете два яйца, щепотку соли и муки — примерно стакан, чтобы тесто было как густая сметана.
А начинка — песня: молодую капусту тонко шинкуете, мнете руками с укропом и солью, чтобы дала сок.
Форму смазали сливочным маслом, половину теста вылили, капусту щедро разложили (можно еще кусочки сливочного масла сверху раскидать для аромата) и второй половиной теста залили.
В духовку на 180 градусов минут на сорок, пока не станет золотистым.
Ешьте горячим, прямо ложкой.
И запомните, девочки: если чужие люди пришли кроить вашу жизнь по своим лекалам — не спорьте у порога. Просто дождитесь, когда они сами сядут под вашу иглу.
