Есть особая порода мужчин, которые годам к сорока пяти искренне начинают верить, что жена досталась им вместе с квартирой. Как встроенный шкаф. Как балкон. Удобная, всегда на месте, не требует отдельной розетки.
Виктору было сорок семь. Он работал прорабом, носил рубашки в клетку и считал себя человеком прямым. Прямота его заключалась в том, что он говорил неприятные вещи, а потом обижался, если их принимали близко к сердцу.
Аня варила суп, когда он вошёл на кухню с дорожной сумкой в руке.
Она не сразу обернулась. Помешала, убавила газ, попробовала на соль. Только потом посмотрела на сумку. Сумка была собрана. Аккуратно, по-мужски, наспех, с торчащим из бокового кармана зарядником.
– Куда это ты?
– В отпуск лечу с друзьями.
Аня поставила ложку на блюдце. Блюдце звякнуло.
– С какими друзьями?
– С Серёгой, с Палычем. Турция, всё включено. Десять дней.
– А я?
И вот тут он сказал то, что говорить, наверное, не собирался. Оно само выскочило, как вылетает гвоздь из плохо забитой доски.
– А что ты? Ты мне и дома надоела. Хоть отдохну.
Аня не стала медлить.
Она не закричала. Не заплакала. Не швырнула в него ложкой, хотя ложка лежала под рукой и была бы очень кстати. Она просто кивнула. Так кивают, когда услышали то, что давно подозревали. Будто долго решали кроссворд и вдруг увидели последнее слово.
– Понятно, – сказала Аня. – Хорошего отдыха.
Виктор постоял немного. Он ждал сцены. Сцена была частью ритуала, как соль в супе. Без неё он чувствовал себя странно, почти обиженно. Но Аня вернулась к плите, и он, потоптавшись, ушёл в прихожую.
– Я такси вызвал, – крикнул он оттуда. – Самолёт в шесть.
– Угу.
Дверь хлопнула. В замке провернулся ключ.
Аня доварила суп. Это важно. Она доварила суп до конца, потому что бросать на середине было не в её привычках.
Они с Виктором прожили вместе восемнадцать лет. Поженились, когда ей было двадцать шесть, и тогда он казался ей надёжным.
Детей у них не было. Сначала откладывали, потом не получалось, потом перестали об этом говорить. Аня преподавала музыку в районной школе искусств. Учила семилеток держать локоть и не путать диез с бемолем. Дети её любили. Виктор называл это «бренчанием» и однажды, в гостях, при всех сказал, что жена у него «по клавишам стучит за копейки».
Она тогда промолчала. Она вообще много молчала.
Виктор не бил её. Это он повторял часто, будто медаль. «Я тебя пальцем не трогал». Будто не трогать пальцем – уже подвиг, уже основание для пожизненной благодарности.
Постепенно из неё ушли мелочи, из которых складывается человек.
Она перестала красить губы, потому что Виктор однажды буркнул, что «размалевалась».
Перестала ходить с подругами в кафе, потому что Виктор спрашивал, на чьи деньги она там сидит.
Перестала покупать себе цветы, хотя любила их, потому что Виктор называл это «выбрасыванием на ветер». Цветы вянут, говорил он, а деньги нужны на дело. Дело у него всегда было одно: новая дрель, новый телевизор, новый аккумулятор в гараж.
Однажды на её день рождения он подарил ей мультиварку. Аня смотрела на коробку и пыталась улыбнуться, а он гордо пояснял, что вещь нужная, в хозяйстве пригодится. Она тогда поняла одну простую вещь. Он дарил не ей. Он дарил кухне.
Подруги жалели её, но осторожно, как жалеют человека, который сам не просит жалости. – Уйди от него, – говорила Лида.
– Куда? – отвечала Аня. – И зачем? Он же не пьёт, не гуляет.
Не пьёт, не гуляет. На этих двух китах держался весь её брак, как на честном слове.
А ещё она боялась. Боялась не Виктора. Боялась пустоты, которая, как ей казалось, наступит сразу за дверью. Восемнадцать лет ей внушали, что без него она ничто, и она почти поверила. Почти. Где-то на самом дне оставалась маленькая, твёрдая, как косточка, мысль: это неправда. Эта косточка и проросла.
Утром, когда самолёт уже унёс Виктора в его «всё включено», Аня проснулась рано. Без будильника. Просто открыла глаза в шесть утра и поняла, что выспалась впервые за долгое время. Никто не храпел рядом. Никто не отнимал одеяло. Никто не вставал в туалет, гремя дверью, как танк.
Она лежала и слушала тишину.
И тогда Аня встала, заварила чай и пошла в комнату, которую Виктор называл «кладовкой», а она про себя всегда звала «своей». Там, под старым пледом, у стены стояло пианино. Хорошее немецкое пианино, доставшееся от бабушки. Виктор давно требовал его продать, говорил, что оно занимает место, что лучше поставить туда тренажёр, который он купит, но всё не покупал.
Аня сняла плед. Подняла крышку. Тронула клавишу. «Ля» первой октавы отозвалось чисто, как голос старого друга, который не держит обид.
Она села и играла два часа. Просто так. Для себя. То, что любила в консерватории, до того, как бросила консерваторию ради надёжного Виктора. Шопена играла, ноктюрн, который не открывала лет двадцать, а пальцы помнили сами, будто и не было этих двадцати лет.
Соседка снизу, Тамара Львовна, потом сказала ей в подъезде:
– Анечка, это вы утром играли? Господи, как красиво. А я думала, у вас радио.
– Я, Тамара Львовна. Я.
– Так чего ж вы раньше-то не играли?
Аня подумала и ответила честно:
– Времени не было.
Тамара Львовна не поняла. Кивнула, спросила про Виктора. Аня сказала, что Виктор в отпуске. И что-то в её голосе было такое, отчего Тамара Львовна больше расспрашивать не стала.
День прошёл странно.
Сделала себе салат с авокадо, который Виктор называл «травой для морских свинок». Налила бокал вина среди дня, в среду, без всякого повода, и вино оказалось особенно вкусным . Включила музыку громко. Не радио, не его футбол, а свою, ту, которую он терпеть не мог. И никто не крикнул из комнаты, чтоб сделала потише.
Вечером она долго лежала в ванне. Виктор всегда стучал в дверь, если она задерживалась дольше десяти минут: вода, мол, не казённая.
Вечером позвонила сестра, Лида.
– Ну как ты там одна?
– Хорошо.
– В смысле хорошо? – Лида насторожилась. Она привыкла, что Аня говорит «нормально» тем голосом, по которому слышно: ненормально. – Ты что, плакала?
– Нет, Лид. Я играла. На пианино.
В трубке помолчали.
– Ань, – сказала Лида осторожно, – а ты не это… не задумала чего?
– Задумала, – спокойно сказала Аня. – Только я ещё сама не знаю, что именно. Но что-то задумала, это точно.
За эти десять дней Аня успела многое.
Она сходила к директору школы искусств и попросила взять её на полную ставку, а не на полторы группы, как раньше. Директор удивился: обычно Аня просила поменьше, потому что Виктор не любил, когда она задерживалась. «Жена должна быть дома», – говорил Виктор, который сам приходил, когда придётся.
Она записалась на курсы вождения. Двадцать лет хотела и двадцать лет боялась сказать вслух, потому что Виктор смеялся: «Ты? За руль? Да ты в трёх соснах заблудишься».
На третий день она зашла в то самое кафе, в которое когда-то ходила с подругами. Села у окна, заказала кофе и кусок наполеона. Просто так, среди бела дня, без повода. Официантка принесла, и Аня ела медленно, глядя на улицу, и никто не спрашивал, на чьи деньги она тут сидит. Деньги были её. Заработанные за «бренчание».
Она разобрала шкаф. Выбросила три мешка вещей, которые хранила «на всякий случай» и которые этот случай так и не наступил. Среди вещей нашла свою старую юбку, в которой когда-то была счастлива, и юбка, как ни странно, налезла.
И ещё она сходила к юристу. Юрист по имени Карина разложила всё по полочкам спокойно и без жалости.
– Квартира чья?
– Бабушкина. Мне досталась. До брака.
– Тогда вообще не о чем переживать, – сказала Карина и улыбнулась. – Вы, я смотрю, всё своё при себе принесли в этот брак. И всё своё с собой и унесёте.
Аня вышла от юриста и долго шла пешком, хотя могла сесть на автобус. Ей нравилось идти. Город был тот же самый, по которому она ходила восемнадцать лет, но смотрела она на него по-другому. Будто кто-то протёр стекло, через которое она всё это время глядела.
Виктор прилетел в воскресенье, загорелый и довольный. Привёз магнитик и пакет каких-то турецких сладостей, которые покупают все и которые никто потом не ест. Он открыл дверь своим ключом, бросил сумку в прихожей и крикнул:
– Анют! Я приехал! Жрать давай, я голодный как волк!
Тишина.
А до этого было вот что.
За день до его возвращения Аня собрала его вещи. Делала это спокойно, без злости, как складывают вещи человека, который уехал и больше не приедет. Рубашки в клетку. Гаражные штаны. Бритву. Тапки. Аккумулятор для шуруповёрта, который он берёг как зеницу ока. Всё сложила в две большие сумки, ровно, по-хозяйски, потому что иначе не умела. Положила сверху и кружку с надписью «Лучший муж». Подумала и не стала её выбрасывать. Пусть едет с ним. Заслужил.
Виктор прошёл на кухню. На столе лежал лист бумаги. Аккуратный, исписанный её ровным учительским почерком, которым она восемнадцать лет выписывала детям, где у них фальшивит.
«Витя. Я тебе и дома надоела, ты сам сказал. Я подумала и решила: чего же тебе мучиться. Уехала на недельку. Квартира моя, бабушкина, поэтому жить тебе тут больше не нужно. Твои вещи в двух сумках в прихожей, я собрала, ничего не забыла, даже кружку. Ключ оставь в почтовом ящике. Хорошего тебе отдыха. От меня. Навсегда. Аня».
Виктор перечитал три раза. Слова не складывались.
Он позвонил ей. Раз, другой, третий. Гудки шли, она не брала. Потом он услышал, как в трубке щёлкнуло, и обрадовался.
– Ань! Ты что, с ума сошла? Это что за фокусы? Я только с самолёта!
– Я не сошла с ума, Витя, – голос её был ровный, чужой, спокойный.
– Да куда ты уехала-то? К сестре? Я приеду, поговорим.
– Не надо приезжать. И поговорить мы уже поговорили. Помнишь, на кухне? Ты сказал всё, что хотел. Очень коротко и понятно. Я тебе благодарна. Если бы не те слова, я бы, может, ещё лет десять варила тебе суп.
– Анька, ну ты это брось! Я ж пошутил!
– Нет, – сказала Аня. – Ты не пошутил. Шутят с теми, кого любят. А ты сказал правду. И знаешь, это лучшее, что ты для меня сделал за восемнадцать лет.
Виктор открыл рот, чтобы возразить, но возразить было нечего. Он стоял посреди чужой теперь кухни, в которой больше не пахло супом, и впервые в жизни не знал, что сказать.
– Ключ в ящик, – напомнила Аня. – И будь здоров.
Положила трубку.
Утром на кухне у сестры она сварила себе кофе.
За окном начинался дождь, мелкий, апрельский. Тополя стояли голые, но на ветках уже сидела какая-то невнятная зелёная мысль, которая через неделю станет листьями. Ане было всего сорок, и впереди было ещё много хорошего.
