— Мама сказала, ты Карину к себе возьмёшь. С понедельника.
Олег, мой муж, сообщил это в спину, не отрываясь от телефона, будто зачитывал прогноз погоды. Я как раз вытирала руки после ужина.
— Куда возьму?
— В студию. Мастером.
Я повесила полотенце на крючок и обернулась. Карина — это сестра Олега, моя золовка. Двадцать восемь лет, из которых на работе она провела от силы полтора года, и то урывками: то магазин, то пункт выдачи, то «не сошлись характером». Сейчас сидела дома у Людмилы Борисовны, моей свекрови, и, по семейной версии, «искала себя».
— Олег, Карина не умеет делать маникюр. Вообще. Она ногти себе через раз сама запиливает.
— Ну так научится. У тебя же научится, ты мастер. — Он наконец поднял глаза. — Жан, ну неудобно. Сестра без денег сидит, а у тебя своё дело, запись на три недели вперёд. Неужели родную не пристроишь?
Вот оно, ключевое слово. Пристроить.
Не «дай Карине профессию». Не «помоги сестре встать на ноги». Пристроить — как пристраивают котёнка или старый шкаф. К готовому, тёплому, уже работающему.
— Я подумаю, — сказала я.
Думать тут было особо не над чем. Но людям, которые уже всё за тебя решили, полезно дать паузу. В паузе они обычно успевают сказать лишнее.
Свою студию я открыла ровно год назад. До этого десять лет стояла за чужим столом в салоне на той стороне города — сначала ученицей, потом мастером со своей записью: клиентки ходили ко мне, а не на вывеску. Десять лет я отдавала салону половину с каждой клиентки и копила. Потом взяла оборудование в рассрочку, сняла помещение на две рабочие зоны и повесила вывеску.
Вывеску, кстати, вешала сама. Олег обещал помочь, но в тот день у него «горела машина в сервисе», так что я стояла на стремянке с дрелью, выравнивала «Глянец» по уровню и материлась сквозь зубы, потому что саморез слева ушёл криво. Закрутила со второй попытки. Спустилась, отошла к дороге, посмотрела. Кривовато, но моё.
Тогда же отметилась и родня. Людмила Борисовна, оглядев помещение, поджала губы и выдала:
— Жанночка, ну куда ты лезешь. Своё дело — это нервы, налоги, проверки. Прогоришь же. Сидела бы в салоне на готовом, зарплата капает, голова не болит.
Карина была лаконичнее:
— Не, ну маникюрных на каждом углу. Не пойдёт.
Я тогда промолчала. Я вообще предпочитаю отвечать делом — оно убедительнее.
За год дело пошло. Не золотые горы, но запись плотная, постоянные клиентки, перед праздниками вообще не продохнуть. Вторую зону заняла Вера — мастер с руками и спокойным характером, я переманила её из того же салона, где работала сама. Мы вышли в плюс, я начала закрывать рассрочку досрочно.
И ровно в этот момент, когда дело перестало быть «глупой затеей» и стало потоком, в нём внезапно образовалась вакансия для Карины.
Удивительное совпадение.
Через два дня Людмила Борисовна позвонила лично.
— Жанночка, Олег передал? Ну вот и славно. Карина так обрадовалась. Девочка же способная, схватывает на лету. И тебе помощь — третьи руки в студии лишними не будут.
— Людмила Борисовна, у меня две рабочие зоны. Третьи руки некуда сажать.
— Ой, ну поставишь столик. Места найдёшь. Главное — семья, мы же друг за друга. Сегодня ты Кариночке поможешь, завтра она тебе.
Я слушала и думала: чем именно завтра поможет мне человек, который не умеет держать пилку. Подержит дрель, пока я вешаю вторую вывеску?
— Я ещё думаю, — сказала я.
— А чего тут думать? — голос свекрови похолодел на пару градусов. — Родная сестра мужа просит, а ты думаешь. Нехорошо, Жанна. Люди не поймут.
«Люди не поймут» — мой любимый приём. Сразу понятно, что аргументы кончились и в ход пошла артиллерия общественного мнения.
Карина решать ничего не стала. Карина просто пришла.
В четверг, в самый завал, когда у меня в кресле сидела клиентка с наращиванием на два часа, дверь открылась, и вплыла золовка. В пальто, с кофе навынос, с видом человека, который пришёл осмотреть свои новые владения.
— О, привет! Я тут осмотреться решила. — Она прошлась по студии, потрогала лампы, заглянула в стерилизатор, скривилась. — А чё так тесно? Я думала, у тебя посолиднее.
Моя клиентка, Наталья, ходила ко мне с самого открытия. Она подняла бровь и посмотрела на меня в зеркало. Я улыбнулась ей и продолжила выкладывать форму.
— Карина, я работаю. Подожди на ресепшене.
— Да я не мешаю. — Она плюхнулась на стул рядом и уставилась на мои руки. — Слушай, а это сложно вообще? По мне так фигня. Намазал, посветил лампой, спилил. За что вы такие деньги дерёте, не пойму.
Воздух кончился. Не у меня — у Натальи, которая беззвучно засмеялась и стала разглядывать потолок.
Я отложила кисть.
— Карина. Иди. На ресепшен.
Что-то в моём голосе наконец до неё дошло. Она фыркнула, подхватила кофе и удалилась листать телефон.
Вечером, закрыв студию, я заехала к свекрови. Без звонка. Олег был там же — забирал какие-то банки с соленьями.
— Людмила Борисовна, давайте начистоту. Карина приходила сегодня ко мне в студию. При клиентке заявила, что моя работа — фигня, и спросила, за что я деру деньги.
Свекровь всплеснула руками.
— Ну ребёнок брякнул не подумав! Что ты как маленькая.
— Ребёнку двадцать восемь.
— Жан, не начинай, — встрял Олег. — Она ж не со зла.
— А с чего? — Я повернулась к нему. — Год назад твоя мама говорила, что я прогорю. Карина говорила, что маникюрных полно и моё дело не пойдёт. Я ничего, запомнила, не обиделась. А теперь, когда не прогорело и пошло, — вы хотите посадить туда Карину. Мастером. Которая считает, что это фигня.
— Так это ж хорошо, что пошло! — Людмила Борисовна не уловила противоречия вовсе. — Дело-то на ходу, чего ж не помочь родне.
— То есть год назад дело было глупостью, а как стало приносить деньги — стало семейным.
Свекровь поджала губы. На кухне капал кран — Олег так и не починил его, сколько мать ни просила.
— Ты всё передёргиваешь, — наконец сказала она. — Мы тебе добра хотим. И сестре. А ты только о себе.
Дома Олег завёл ту же шарманку с другой стороны.
— Жан, ты пойми, мама уже всем сказала, что Карина при деле. Тётке, соседкам, подружкам своим из хора. Что теперь, ей перед всеми сдавать назад? Стыдоба какая.
Я сняла серьги, положила на тумбочку.
— То есть твоя мама сначала растрезвонила родне, что пристроила дочь в мою студию, не спросив меня. А теперь я должна это обеспечить, чтобы ей было не стыдно перед хором.
— Ну а как иначе-то? Сказала уже.
— Олег, она и про мою студию год назад всем сказала. Что прогорю к зиме. Перед теми же соседками. Ей тогда не было стыдно за меня. А теперь я должна спасать её лицо.
Он сел на край кровати и потёр затылок.
— Просто… ну сделай уже что-нибудь, чтоб все отстали. Возьми её на чуть-чуть, для вида. Посидит, поймёт, что не её, сама уйдёт. А мама успокоится.
Вот тут я поняла, чего от меня хотят на самом деле. Не помочь Карине. Сделать декорацию. Посадить золовку в студию для вида, кормить её из моего оборота, чтобы свекровь сохранила лицо перед подружками. А что я при этом теряю клиентов, деньги и нервы — детали.
— Не возьму для вида, — сказала я. — Возьму по-настоящему или никак.
Олег решил, что я смягчилась. Зря.
В субботу Людмила Борисовна позвала «на чай, по-семейному». Я сразу поняла, что чаем не пахнет: когда свекровь хочет дожать, она собирает кворум. Пришли все — сама Людмила Борисовна, Карина, уже с видом без пяти минут сотрудницы, и Олег, заранее уставший от того, что сейчас будет.
Стол накрыли торжественно. Пирог, конфеты, хорошие чашки — те, что «для гостей». Меня усадили на почётное место подсудимого.
— Ну вот что, — Людмила Борисовна разлила чай и взяла тон председателя собрания. — Хватит уже это мусолить. Карина выходит к тебе в понедельник. Будет учиться, присматриваться. Ты ей покажешь, что да как. Зарплату положи по-человечески, она же не бесплатно. Всё, вопрос закрыт.
Карина довольно отхлебнула чай. Олег смотрел в пирог.
Я достала из сумки блокнот. Тот самый, рабочий, куда я записываю всё по студии. Положила перед собой, открыла на чистой странице.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте оформим как положено. Раз Карина выходит на работу, обсудим условия. Как с любым новым человеком.
За столом удивились. Они ждали скандала, а я достала блокнот.
— Записываю. Пункт первый: медицинская книжка. Без неё к клиенту нельзя: маникюр — это работа с кожей, инструментами и санитарными требованиями. Придёт проверка — штраф выпишут мне, а не Карине, и студию могут закрыть на время разбирательства. Книжка с медосмотром — пара тысяч и неделя по врачам. Карина, у тебя её, конечно, нет. Делать будешь за свой счёт или…
— В смысле за свой? — Карина оторвалась от чашки. — Я ж работать иду, а не тратиться.
— Это вложение в профессию, — мягко сказала я. — Записываю: книжка за счёт работника. Пункт второй. Ты не умеешь делать маникюр. Значит, к клиенту я тебя не посажу — это их здоровье и моя репутация, которую я год собирала по клиентке. Сначала курсы. Нормальные, с нуля — тысяч тридцать, три-четыре недели. Тоже за свой счёт, как все.
— Тридцать тысяч?! — Людмила Борисовна чуть не уронила чашку.
— Ну а вы как думали? Вера, моя вторая мастер, ровно так и пришла. Книжка, курсы, испытательный срок. Никаких поблажек, потому что поблажка одному — это убыток мне.
Я перевернула страницу.
— Пункт третий. Пока Карина учится, она в студии не мастер, а на подхвате. Стерилизация инструмента, журналы дезинфекции — их проверяют построчно, ошибёшься в записи, и это уже нарушение. Уборка зоны после каждого клиента. Выход к половине девятого, раньше меня. Оформление официальное, с материальной ответственностью: разобьёт лампу, испортит фрезер, спишет лишний материал — вычитается из зарплаты. По закону, не по моей вредности.
Карина смотрела на меня так, будто я говорила на другом языке. Видимо, картинка «прихожу в красивую студию, сижу в кресле, мне капает» рассыпалась прямо на глазах.
— И пункт четвёртый, главный. Доход мастера — это процент с тех, кого он обслужил сам. У новичка без записи клиентов ноль. Значит, первые месяцы — маленький оклад за чёрную работу, пока не набьёшь руку и не наберёшь базу. Это годы, Карина. Не «пристроилась и капает».
В комнате стало слышно, как тикают часы свекрови над дверью.
— Это ты специально, — выдавила Людмила Борисовна. — Условий накрутила, чтобы отвадить.
— Нет. — Я закрыла блокнот. — Это те же условия, по которым работает Вера и по которым я сама десять лет горбатилась в чужом салоне. Я не накрутила ни одного пункта сверх того, что есть у любого мастера. Просто обычно об этом не говорят вслух за пирогом.
Я повернулась к золовке.
— Карина, хочешь, проверим прямо сейчас? У меня в сумке набор. Возьми мою руку и сделай хотя бы обработку кутикулы. Не маникюр целиком — просто покажи, что умеешь держать инструмент. Если умеешь — беру без курсов, прямо в понедельник.
Я положила на стол пилку и апельсиновую палочку.
Карина посмотрела на инструменты, как на ежа. Потом на мать. Потом отодвинулась.
— Я… ну я ж не училась ещё. Чё ты, как на экзамене.
— Вот именно, — сказала я тихо. — Не училась. А зарплату хотела как мастер. И мужа моего, и маму подняла, чтобы я тебя посадила за стол к живым людям. К моим клиентам, которых я нарабатывала по одной.
Олег наконец поднял голову.
— Жан, ну хватит её мучить.
— Это не я её мучаю, Олег. Это я первая за этим столом отнеслась к Карине как к взрослому человеку. Предложила ей реальную работу с реальными условиями. А мучаете её вы — внушаете, что можно прийти на готовое и капать, потому что «семья должна». Не должна. Семья не должна оплачивать чужую лень из моего кармана.
Людмила Борисовна вскинулась было, но я подняла руку.
— Если вы правда верите в Карину — оплатите ей курсы и книжку. Тридцать с небольшим тысяч. Я возьму её на общих условиях, как Веру, с испытательным сроком. Дело хорошее. Но платить за вход в профессию буду не я. Год назад вы в это дело не верили — теперь будьте добры вложиться сами.
Свекровь молчала. Тридцать тысяч из своего кармана за дочкино «присмотреться» — это уже не чужими руками, это больно.
— Ладно, — сказала она наконец, и голос сел. — Поговорили. Чай стынет.
Вопрос «закрыт» больше не звучал.
Карину в студию я так и не дождалась. Курсы ей никто не оплатил — ни мать, ни сама она, разумеется, не нашла тридцати тысяч на профессию, которую считала фигнёй. Через неделю выяснилось, что Карина «передумала, не её это», и переключилась на поиск себя в другом месте. Подальше от половины девятого утра.
Олег пару дней ходил надутый, потом отошёл. Прямо мы это не обсуждали, но что-то между нами стало суше — будто тот вечер показал мне его яснее, чем шесть лет до. Человек, который год не верил в моё дело, а потом первый прибежал пристраивать в него сестру. Я это запомнила. Не со зла — просто теперь знаю.
В пятницу я закрывалась поздно. Последняя клиентка ушла, Вера тоже, я протёрла зоны, разложила инструмент в стерилизатор, заполнила журнал. Выключила лампы одну за другой. В студии стало тихо, только во дворе кто-то заводил машину.
Я вышла, закрыла дверь на ключ. Над входом горел «Глянец» — тот самый, который я вешала сама, с криво вошедшим саморезом, который потом перекрутила. Буква «н» чуть подмигивала, контакт барахлил, надо звать электрика.
Я постояла, посмотрела на вывеску. Поправлять её, как и год назад, было некому.
Зато она была моя. Целиком. И вход в неё, как оказалось, стоил ровно столько, сколько я заплатила сама.
Я убрала ключи в карман и пошла к остановке.
