— Ты зачем мои серьги надела? — спросила я, и голос получился не свой, не тот, которым я обычно говорю с сестрой. Ровный, почти безразличный.
Светлана стояла перед зеркалом в моей спальне. В моей спальне, куда она не должна была входить. Она держала голову чуть набок, рассматривая, как свет из окна ловится в камнях. Бриллиантовое колье лежало у неё на шее белой дугой, серьги покачивались при каждом движении. Она даже не вздрогнула, когда я вошла.
— А тебе они уже ни к чему, — Светлана повернулась ко мне только через несколько секунд, и в её взгляде не было ни смущения, ни растерянности. Спокойный, чуть снисходительный взгляд человека, который всё давно решил. — Мне выходить замуж, Надя. У меня свадьба.
Я не нашла слов сразу. Просто смотрела, как она вертится перед зеркалом, как примеряет угол поворота головы, как колье блестит на её тридцатипятилетней шее. Я купила эти украшения себе два года назад. Сама. После развода, после года, который лучше не вспоминать. Зашла в ювелирный дом «Северный луч» и купила, потому что решила, что теперь буду делать что-то только для себя.
— Сними, — сказала я.
— Надя, не начинай. — Она говорила тоном, каким разговаривают с немного надоедливым ребёнком. — Глеб из приличной семьи. Его родители едут из Петербурга. Что я должна на свадьбу надеть, бусы из универмага?
— Сними украшения.
— Они пойдут к платью идеально. — Светлана снова повернулась к зеркалу. — Ты же не ходишь никуда. Тебе они просто в шкатулке лежат. А мне нужно.
Я стояла в дверях собственной спальни и смотрела на сестру. Под ногами был чемодан, который я ещё не успела поставить в угол. Я вернулась на день раньше, чем планировала, потому что командировка в Новосибирск закончилась быстрее. Думала зайти, принять ванну, лечь спать. Вместо этого стояла и смотрела, как моя сестра примеряет мои бриллианты с таким видом, будто я ей что-то должна.
— Светлана, я говорю последний раз. Сними.
Она вздохнула. Медленно, с тем выражением, с которым вздыхают, когда устали объяснять очевидное.
— Слушай, ну что ты как неродная. Я же не чужая тебе. Это мне как свадебный подарок. Ты бы всё равно их подарила.
— Нет. Не подарила бы.
— Надя. — Она повернулась ко мне, и я увидела, что она уже немного злится. — Тебе пятьдесят два года. Тебе они зачем? Ты куда в них пойдёшь? На работу? Ты одна живёшь. Ты…
— Выйди из моей спальни.
— Ты просто обидеться решила, да? Я что, прошу деньги? Я прошу украшения, которые тебе не нужны, для важного дня в моей жизни. После всего, что ты для меня делала…
— Именно после всего этого, — сказала я, — ты могла бы просто спросить. Но ты не спросила. Ты зашла и взяла.
— Ну так я и спрашиваю сейчас.
Я ничего не ответила. Смотрела на неё. На бриллианты на её шее. На её лицо, такое знакомое и такое чужое одновременно.
— Хорошо, — сказала Светлана, и что-то в её голосе изменилось. Стало холоднее, тверже. — Хорошо. Ты хочешь сцену? Я уйду в них. И посмотрим, что ты будешь делать.
Она взяла сумочку со стула, накинула пальто. Украшения остались на ней.
— Свадьба через три недели. Я верну после. — Она шла к выходу. — Или не верну. Ты же сама говоришь, что тебе они не нужны.
Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка. Это было почти хуже, чем если бы она хлопнула.
***
Я сидела на краю кровати долго. Чемодан стоял у двери, я так и не убрала его. В спальне пахло духами сестры. Теми самыми, которые я ей привозила из Москвы три года назад, когда она попросила.
Нужно сказать честно: я не была наивной. Я знала, какой бывает Светлана. Просто до этого дня всё как-то умещалось в рамки. Просит, берёт, ждёт. Иногда благодарит. Иногда нет. Это была привычная картина, в которой я давно выучила своё место.
Наша мать всегда говорила, что Светлана «тяжелее» меня. Это слово появилось, когда Светлане было лет семь. Мне тогда было восемнадцать, я уже работала, уже понимала, что такое деньги. Мать говорила: ты сильная, Надя, ты справишься, а Свете нужна помощь. Свете нужна другая школа, хорошая, платная. Свете нужны курсы. Свете нужно поступить в институт. Ты же поможешь, правда? Ты же не оставишь сестру.
Я не оставляла.
Первый институт Светлана бросила через год. Второй закончила кое-как, со второй попытки сдать диплом. Потом были курсы флористики, курсы визажа, два месяца в школе фотографии, полгода чего-то связанного с тканями и пошивом. Я платила за каждое. Не потому что меня заставляли. Потому что мать смотрела на меня теми глазами, и я понимала, что если не оплачу, то виновата буду я. Не Светлана, которая бросала. Я, которая не дала.
Машину я купила ей в двадцать пять. Не новую, хорошую подержанную. Она разбила её через восемь месяцев. Купила вторую, подешевле. Она её продала через два года, сказала, что деньги нужны на что-то важное. На что именно, так и не объяснила.
Я никогда не ездила в отпуск на море. Точнее, один раз ездила, в тридцать четыре года, и всё время думала, что трачу деньги впустую, что они могут понадобиться. Это было пятнадцать ночей в Турции, которые я провела за чтением рабочих писем и подсчётом остатка на карте.
Когда мне исполнилось пятьдесят и я развелась с мужем, с которым прожила четырнадцать лет без особого счастья, но и без видимых катастроф, я первый раз в жизни купила себе что-то дорогое и ненужное. Колье и серьги в ювелирном доме «Северный луч». Бриллианты. Небольшие, чистые, в белом золоте. Продавец спросила, на какой случай, и я сказала, что просто так. Женщина за прилавком посмотрела на меня с лёгким удивлением. Я заплатила и ушла.
Дома надела перед зеркалом. Постояла минут десять. Сняла. Убрала в шкатулку. Но что-то во мне в тот день сдвинулось. Что-то маленькое, почти незаметное. Я сделала это для себя. Только для себя. Без оглядки на то, нужно ли это кому-то ещё.
А теперь эти украшения уехали на шее сестры.
Я взяла телефон и позвонила матери.
***
Мать ответила после третьего звонка. Голос сонный, недовольный. Было около десяти вечера.
— Ну что ещё?
— Мама, Светлана взяла мои бриллианты. Просто надела и ушла в них.
Пауза.
— И что?
— Как что. Это мои украшения. Она их взяла без спроса.
— Надя, ну не смеши меня. — Мать зевнула. Именно зевнула, посреди разговора. — У девочки свадьба. Ты что, не могла ей одолжить?
— Она не попросила одолжить. Она взяла и ушла. Я говорю, что это кража.
— Ты слышишь себя? — Голос матери стал острее. — Кража. Сестра взяла у сестры украшения. Это у вас теперь кража называется?
— Мама.
— Что мама? Ты хочешь сказать, что поведёшь её в полицию? За что? За то, что она взяла поносить?
— Она сказала «навсегда».
Снова пауза. Более долгая.
— Надя, ты послушай меня внимательно. — Голос стал другим. Я знала этот голос. Он появлялся, когда мать говорила что-то, что не обсуждалось. — Света выходит замуж. Глеб из хорошей семьи. Это важный день, важный момент. Ты не будешь устраивать скандал из-за украшений, которые тебе всё равно некуда носить.
— Мне есть куда их носить.
— Надя!
— Мне есть куда их носить, мама. Я купила их для себя. Я заработала на них сама. И никто не имел права их брать.
— Не украла же, а взяла поносить навсегда. Это разные вещи.
Я не ответила. Не потому что согласилась. Потому что услышала именно то, что хотела услышать. Мать знала. Мать всё знала и говорила «взяла поносить навсегда» спокойным голосом, без стыда.
— Ты услышала меня? — спросила мать. — Не позорь семью. Если устроишь скандал, у тебя больше нет матери.
Я отложила телефон.
Посидела тихо. За окном шёл дождь, несильный, ровный, осенний. Чемодан стоял у кровати. В спальне ещё пахло чужими духами.
Я встала, открыла чемодан, начала разбирать вещи. Медленно, аккуратно. Каждую вещь на место. Это было что-то вроде занятия для рук, пока голова работала отдельно.
Три дня я не звонила никому.
***
Эти три дня были странными. Я ходила на работу, проводила совещания, разговаривала с коллегами. Вечером возвращалась, готовила что-то простое, ела. Спала нормально. Снаружи всё выглядело как обычно.
Внутри шла тихая, очень методичная работа.
На второй день я открыла нижний ящик стола, где хранила документы на украшения. Сертификаты подлинности, купленные в ювелирном доме «Северный луч». Чеки из банка «Доверие», через который проходил платёж. Всё на месте, всё с моим именем. Это была не просто бумага. Это было доказательство того, что вещи принадлежат мне.
Я позвонила юристу. Не подруге, не знакомой. Юристу, которого мне когда-то порекомендовали по другому делу, женщине лет сорока пяти, сухой и точной в словах. Договорились на завтра.
В её кабинете я выложила на стол всё: сертификаты, чеки, распечатку переписки со Светланой за последние полгода, где та несколько раз просила одолжить что-нибудь ценное на свадьбу и каждый раз получала вежливый, но твёрдый отказ. Юрист читала, не перебивая. Потом сложила бумаги.
— Ситуация понятная, — сказала она. — Вещи ваши, документы есть, факт самовольного изъятия зафиксирован. Если она откажется вернуть добровольно, полиция примет заявление. Дело несложное.
— Мне нужно кое-что сделать сначала, — сказала я.
— Слушаю.
— Свадьба через две с половиной недели. Я хочу, чтобы это произошло там.
Юрист посмотрела на меня.
— Вы понимаете, что это публично?
— Понимаю.
— Вы понимаете, как это выглядит со стороны?
— Понимаю.
Она снова посмотрела. Долго, оценивающе.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда вот что нам нужно сделать.
В тот вечер я написала Светлане. Короткое сообщение, без лишних слов.
«Я услышала вас. Скандала до свадьбы не будет».
Ответ пришёл быстро.
— Я знала, что ты всё поймёшь, — написала Светлана. — Спасибо, Надюш. Ты лучшая.
Потом прислала смайлик с сердечком.
Я убрала телефон и легла спать.
***
Следующие две недели я жила спокойно. Это было, наверное, самое странное спокойствие в моей жизни. Не то спокойствие, которое приходит, когда всё в порядке. Другое. Когда уже приняла решение и просто ждёшь.
Мать звонила дважды. Я отвечала коротко, ровно. Как дела? Нормально. На работе всё хорошо? Хорошо. Придёшь на свадьбу? Приду.
Светлана писала несколько раз. Присылала фотографии платья, фотографии зала, спрашивала, что я надену. Я отвечала односложно. Ровно настолько, чтобы не вызвать тревогу.
За три дня до свадьбы я договорилась с юристом об остальном. Она объяснила, как это должно происходить. Что нужно взять с собой. Как лучше встать. Что говорить. Я слушала и запоминала.
— Вы не передумаете? — спросила она в конце.
— Нет.
Она кивнула.
— Тогда удачи.
Я не спала ту ночь до конца. Не потому что боялась или сомневалась. Просто лежала и думала о странных вещах. О том, как мать зевнула в телефон. О том, как Светлана сказала «тебе они ни к чему». О том, как я стояла в дверях своей спальни с чемоданом и смотрела, как чужой человек примеряет мои вещи. Не чужой. Родной. Сестра. И это было хуже всего.
Я думала о двадцати восьми годах, которые отдала этой семье. Платила. Возила. Привозила. Одалживала. Отказывала себе. Брала меньшие отпуска, чтобы деньги оставались на «нужды сестры». Не покупала себе вещи, которые хотела. Не ездила в поездки, которые планировала. Всё в пользу «тяжёлой» Светланы, которой всегда нужна была помощь.
К утру я встала, заварила чай, посмотрела в окно на мокрый октябрьский двор. Потом пошла одеваться.
Надела тёмно-синее платье. Простое, без украшений. Убрала волосы. Взяла небольшую сумку. В сумке: документы, мешочек из бархата, который попросила у ювелира заранее. И телефон, по которому юрист знала, когда именно ей нужно звонить.
***
Дворец бракосочетаний стоял в центре города, серое здание с белыми колоннами, немного помпезное, как всегда бывают такие здания. Я знала его. Здесь двенадцать лет назад регистрировали мой брак. Тогда всё было по-другому.
Я приехала за полчаса. Постояла на улице, дышала прохладным воздухом. Потом вошла.
Гости уже собирались в зале ожидания. Человек сорок, может, чуть больше. Мать стояла у окна в синем костюме, причёсанная, торжественная. Она увидела меня, кивнула. Я кивнула в ответ. Подошли родственники с её стороны, троюродные, со стороны Глеба. Я пожимала руки, здоровалась. Никто ничего не знал.
Светлана появилась за десять минут до начала. Белое платье с открытыми плечами, волосы убраны наверх, в мочках ушей мои серьги покачивались при ходьбе. Колье лежало на груди, бриллианты блестели под светом люстры. Она выглядела красиво, надо было признать. Светлана всегда умела хорошо выглядеть.
Она увидела меня, широко улыбнулась, подошла.
— Надюш, ты пришла! Я так рада! — Она обняла меня, чмокнула в щёку. — Ты видишь, как украшения идут к платью? Это же идеально, правда?
— Правда, — сказала я.
Она не услышала, что в этом слове не было ничего, кроме самого слова.
Глеб стоял у окна с двумя мужчинами. Я видела его несколько раз, знала общие черты: высокий, немногословный, работал в строительной компании. Тёмный костюм, светлый галстук. Лицо спокойное, немного напряжённое, как у всех женихов перед регистрацией. Он посмотрел на меня коротко, кивнул. Я кивнула в ответ.
Нас пригласили в зал.
Зал регистраций был небольшим, с красными занавесками, длинным столом, за которым сидела регистратор, немолодая женщина с очками на шнурке. Гости расселись по двум сторонам. Жених и невеста встали перед столом.
Я выбрала место во втором ряду слева. Оттуда было хорошо видно всё.
Регистратор начала говорить. Я не слушала слова. Я смотрела на бриллианты на шее сестры. Под светом зального освещения они давали маленькие острые блики. Светлана держала голову прямо, красиво. Глеб стоял рядом и смотрел вперёд.
Мать сидела в первом ряду с правой стороны и улыбалась.
Регистратор дошла до момента, когда нужно было спросить согласие. Она повернулась к Глебу. Он ответил. Потом она повернулась к Светлане.
— Вы, Светлана…
Я встала.
Не резко. Ровно. Как встаёшь, когда нужно что-то сказать. Прошла в проход между рядами, подошла к жениху, встала рядом с ним. Колье на шее у Светланы было в полуметре от меня. Я видела каждый камень.
В зале стало тихо. Регистратор замолчала. Глеб повернул голову. Светлана тоже повернулась, и первое, что я увидела в её глазах, было не понимание. Просто вопрос. Секунду она ещё не знала.
— Прошу прощения, — сказала я, и голос звучал ровно, без дрожи. Громко, чтобы слышали все. — Прежде чем вы продолжите. Я обязана кое-что сообщить. Вы берёте в жёны женщину, которая взяла мои бриллианты без разрешения и сказала вам, что это фамильное наследство.
Тишина стала другой. Плотной.
Глеб смотрел на меня. Лицо у него было неподвижным, как у человека, который пытается понять, что происходит и не успевает.
— Надя, что ты… — начала Светлана, и голос у неё сорвался.
— Вот сертификаты подлинности, — я открыла сумку и достала документы, — из ювелирного дома «Северный луч». Вот чеки из банка «Доверие». Моё имя, мой адрес, моя дата покупки. Два года назад, в ноябре. Украшения принадлежат мне.
Глеб взял один из листков. Посмотрел. Это был долгий взгляд.
— Это неправда! — Светлана повысила голос. Звук разлетелся по залу. — Это не так! Надя, ты что делаешь?!
— Я прошу вернуть мне украшения, — сказала я. — Если этого не произойдёт добровольно, я прошу вас понять, что за дверью стоит наряд полиции. Это не угроза. Это информация.
— Мать разрешила! — крикнула Светлана. — Мать сказала, что можно! Я не украла, мне разрешили!
Я не повернулась к матери. Не стала смотреть, что происходит в первом ряду. Я смотрела на Глеба.
Он медленно положил бумаги на стол. Повернулся к невесте. Потом снова ко мне. Потом снова к ней. На его лице не было злости. Там было то выражение, которое я уже видела однажды, у своего бывшего мужа, когда он узнал о чём-то, что нельзя развидеть. Тихое, методичное переосмысление.
— Это правда? — спросил он. Тихо, только для неё.
— Глеб, ты не понимаешь, это… это не так, как она говорит…
— Это правда, что ты сказала мне про наследство?
Светлана заплакала. Красиво, как всегда умела плакать, не теряя вида. Слёзы по щекам, голос с надломом.
— Глеб, она всегда завидовала, она не хочет, чтобы я была счастлива…
— Светлана, — сказала я, — сними, пожалуйста.
Она смотрела на меня с такой яростью, что я подумала: вот оно, настоящее. Не слёзы. Вот это лицо, которое она обычно прячет. Потом, медленно, она подняла руки к застёжке колье. Пальцы не слушались, она не справлялась с застёжкой. Стоявшая рядом женщина из гостей протянула руку, помогла. Светлана сорвала серьги, положила всё на стол.
Я взяла украшения. Каждый камень был на месте, я проверила взглядом. Опустила в бархатный мешочек. Затянула шнурок.
— Желаю вам всего хорошего, — сказала я. Всем сразу. Никому конкретно. — Можете продолжать.
И вышла.
***
В коридоре было тихо. Я шла к выходу ровным шагом. Каблуки стучали по мраморному полу. Мешочек лежал в руке.
За спиной, через закрытую дверь, начинались голоса. Потом голоса стали громче. Потом слов уже нельзя было разобрать, только интонации. Потом хлопнула дверь, и я услышала мать.
— Надя! — Голос матери несётся вдоль коридора, как что-то острое. — Надя, стой! Ты что наделала?!
Я не остановилась. Продолжала идти.
— Я тебя прокляну! Слышишь? Я тебя прокляну, если ты не вернёшься сейчас!
Я вышла на улицу. Воздух был прохладным, немного сырым. У ступеней стояла полицейская машина, два сотрудника. Я подошла, показала документы, сказала, что украшения возвращены добровольно, нужды в составлении протокола нет. Один из них кивнул, что-то записал. Я поблагодарила и пошла к своей машине.
Телефон начал звонить, пока я шла. Мать. Потом снова мать. Потом Светлана. Потом снова мать. Я убрала телефон в сумку и не отвечала. Не потому что было страшно говорить. Потому что больше не было ничего, что я хотела бы сказать.
В машине я открыла мешочек и посмотрела на украшения. Бриллианты лежали спокойно, как всегда. Они не знали, что произошло, и это было правильно.
Я завела машину и поехала домой.
***
Дома было тихо. Я поставила мешочек на стол, разделась, умылась. Поставила чайник. За окном пасмурное небо перешло в ранние вечерние сумерки, хотя было только четыре. Такое бывает в октябре.
Пока закипал чайник, я взяла телефон и начала блокировать номера. Мать. Светлана. Потом нашла в контактах двух тётей, которые наверняка уже позвонят с расспросами и осуждением. Заблокировала и их. Это заняло минуты три, не больше.
Потом написала юристу. «Всё прошло. Украшения у меня».
Она ответила через несколько минут. «Хорошо. Если будут звонки или угрозы от родственников, сохраняйте. Понадобится, обращайтесь».
Я выпила чай.
Вечером позвонила риелтору. Её звали Марина Сергеевна, мы с ней работали три месяца назад, когда я рассматривала продажу квартиры как возможность. Тогда я ещё не была готова. Теперь была.
— Марина Сергеевна, вы ещё работаете с теми апартаментами в новом комплексе? Где охрана на входе.
— Да, один вариант ещё свободен. Вы решились?
— Да. Когда можно приехать?
Мы договорились на послезавтра. После разговора я прошлась по квартире. Большая комната, маленькая комната, кухня, прихожая. Пятнадцать лет здесь. Мебель, которую выбирала без спешки. Книги на полках. Фотографии на стене, из которых я ещё три года назад убрала те, где было слишком много лиц, с которыми уже не хотела видеть себя рядом.
Теперь я смотрела на квартиру иначе. Не с сожалением. Просто думала, что тут была одна жизнь, а теперь будет другая.
На следующий день звонки продолжались с неизвестных номеров. Я не отвечала. Вечером пришло сообщение от кого-то из дальних родственников: «Надежда, ты разрушила семью. Тебе не стыдно?»
Я перечитала его дважды. Потом заблокировала отправителя и выключила телефон.
***
Марина Сергеевна встретила меня у входа в комплекс. Женщина лет пятидесяти, в хорошем пальто, с аккуратной причёской. Мы пожали руки.
— Как вы? — спросила она, пока мы шли к лифту. Не из вежливости. Она умела спрашивать и слышать ответ.
— Нормально, — сказала я. — Лучше, чем неделю назад.
Она кивнула и не стала уточнять.
Апартаменты были на восьмом этаже. Широкие окна, вид на парк, в котором уже облетели листья. Охрана на входе, видеофиксация в подъезде. Чистые светлые стены. Ничего лишнего.
— Сюда никто не войдёт без вашего ведома, — сказала Марина Сергеевна, стоя у окна. — Система хорошая, надёжная.
— Это важно, — сказала я.
Она посмотрела на меня.
— Были неприятности?
— Были.
Она не стала спрашивать дальше. Просто показала остальные комнаты, рассказала про управляющую компанию, про соседей. Я ходила следом и слушала. Потом мы вышли на лоджию.
— Это место хорошее, — сказала я. Не риелтору. Скорее себе.
— Многие так говорят, кто сюда переезжает, — ответила Марина Сергеевна. — Тут тихо. И чувствуешь, что твоё.
Я посмотрела на парк внизу. Голые деревья, серое небо, несколько человек с собаками на дорожке. Обычная картина, без ничего особенного. Но мне понравилось. Именно эта обычность.
— Я беру, — сказала я.
Она кивнула, открыла папку с документами.
Мы стояли за столом в пустой кухне и разбирали бумаги. Марина Сергеевна что-то подчёркивала, я читала, задавала вопросы. Всё было спокойно, по делу.
В какой-то момент она подняла голову.
— Можно спросить? — сказала она.
— Спрашивайте.
— Вы переезжаете одна?
— Да.
— Это хорошо, — сказала она просто, без пояснений. И снова вернулась к документам.
Я не стала просить объяснить, что она имела в виду. Иногда не нужно объяснять.
***
Сделка прошла через три недели. К тому времени старую квартиру уже посмотрели несколько покупателей, и нашёлся один, с наличными и без долгих переговоров. Всё закрылось быстро, почти неожиданно быстро, как будто сама жизнь не хотела затягивать.
День переезда был обычным. Грузчики, коробки, несколько поездок на машине с тем, что я везла сама. Книги. Несколько картин. Шкатулка с украшениями.
Шкатулку я поставила на новую полку в новой спальне. Открыла, посмотрела. Бриллианты лежали там же, где всегда. Колье, серьги. Не как воспоминание о чём-то плохом. Просто вещи, которые мне нравятся и которые принадлежат мне.
Я надела серьги. Прошлась по пустым комнатам, где ещё не стояла вся мебель и пахло новыми стенами. Потом подошла к окну и посмотрела на парк. Деревья стояли голые, но ровно.
Телефон в кармане не звонил.
***
В первый вечер в новых апартаментах я заказала еду, поставила на подоконник чашку, смотрела, как темнеет парк. Где-то далеко, в другой части города, у матери горели окна. Или не горели. Я не знала и не чувствовала нужды знать.
Иногда о человеке думают: она жестокая. Иногда: она права. Я думала о себе примерно так, как думают о незнакомом человеке, чью историю услышали случайно. Без оправданий, без обвинений. Просто: вот что произошло.
На следующий день Марина Сергеевна позвонила сама. Уточнить, всё ли в порядке после переезда. Это не было частью её работы.
— Всё хорошо, — сказала я.
— Привыкли к виду из окна?
— Привыкаю.
— Хороший вид, — сказала она. — Особенно когда снег ляжет. Парк зимой красивый.
— Я пока не видела.
— Увидите, — сказала она просто. — До свидания, Надежда.
— До свидания.
Я положила телефон и посмотрела на парк. Снега ещё не было. Но она была права, наверное. Снег ляжет, и будет другой вид. Потом весна, потом листья. Каждый раз немного другое.
Мне было пятьдесят два года. У меня были бриллианты в шкатулке и пустые комнаты, которые я ещё не успела наполнить. Была работа, которую я любила больше, чем позволяла себе признавать. Был этот парк за окном и охрана внизу, и ощущение, что дверь закрыта на мой замок и никто не войдёт без моего согласия.
Я не думала о матери. Не думала о Светлане. Не потому что их не существовало. Они существовали, и, возможно, где-то в этом городе Светлана объясняла Глебу или кому-то ещё, что всё было иначе. Возможно, мать говорила кому-то о своей старшей дочери словами, которые я не хотела слышать. Это происходило или не происходило без моего участия. И это было странно новым чувством.
На столе лежал блокнот. Я открыла его на чистой странице и написала список вещей, которые хотела купить для новой квартиры. Диван другого цвета. Торшер у кресла. Хорошие шторы, плотные, чтобы спать до восьми.
Потом подумала и написала ещё одно. Не вещь. Просто слово.
«Поездка».
Куда именно, пока не знала. Это было не важно.
***
Примерно через месяц после переезда телефон всё-таки показал входящий звонок. С незнакомого номера, не заблокированного. Я ответила, потому что иногда отвечаю на незнакомые. По работе бывает нужно.
— Это я, — сказал голос матери.
Я не ответила сразу. Просто стояла у окна, смотрела на первый снег, который лёг ночью. Марина Сергеевна была права, парк стал другим.
— Надя, ты слышишь меня?
— Слышу.
Пауза с её стороны. Я не помогала её заполнить.
— Ты довольна собой? — спросила мать. Голос был усталым, без той остроты, что раньше. — Свадьба сорвалась. Глеб ушёл. Света плачет каждый день.
Я смотрела на снег.
— Ты это специально сделала, — продолжала мать. — Из злобы. Из зависти.
— Мама, — сказала я.
— Что?
— Я забрала своё.
Долгая пауза.
— Ты разрушила семью, — сказала мать.
— Нет.
— Тогда кто?
Я не ответила. Держала телефон у уха и думала, что, наверное, не скажу ей ничего, что она захочет услышать. И она не скажет мне ничего, что изменит то, что уже произошло. Мы обе это знали, просто она говорила, потому что привыкла, что я слушаю. Потому что двадцать восемь лет я отвечала и объясняла и искала слова, которые всё уладят.
— Мама, я рада, что ты позвонила, — сказала я. — Правда. Но у меня нет ничего, что тебе нужно услышать.
— Надя…
— Будь здорова.
Я нажала отбой. Потом нашла этот номер в списке вызовов и заблокировала его тоже.
Снег за окном лежал ровно, без следов. Парк был тихим.
