Глаза разуй и смотри! — Маша сдернула синее байковое одеяльце с крошечной ступни новорожденного.
Я отшатнулся, спина уперлась в холодную стену больничного коридора.
— Видишь? Тоже скажешь, нагуляла?
На левой ножке младенца два средних пальца были плотно сращены до середины первой фаланги. Точно так же, как у меня. Как у моего покойного отца и деда.
Редкая генетическая черта нашей семьи. Мужское клеймо.
Я смотрел на эту крошечную розовую ножку и не мог дышать.
— Маша… — выдавил я. Горло мгновенно пересохло.
— Уходи Паш, просто уйди.
Она бережно укрыла ребенка, отвернулась к стене старой больничной палаты и натянула простыню до подбородка. Плечи под тонкой застиранной ночной рубашкой мелко дрожали.
Я вышел на улицу.
Натянув капюшон куртки, я сел за руль своего «Тигуана» и просто уставился на лобовое стекло, по которому медленно сползали грязные капли.
Внутри пустота и один-единственный вопрос: как я мог быть таким идиотом?
А ведь еще восемь месяцев назад я был абсолютно уверен в своей правоте.
Все началось весной, когда моя мать, Тамара Николаевна, учительница русского языка на пенсии, принесла мне те проклятые фотографии.
Мы сидели на её кухне, пахнущей домашним печеньем. Мать тогда тихо вздохнула, положила мне на ладонь глянцевые снимки и посмотрела своими добрыми, все понимающими глазами. На фото Маша сидела в кафе с Кириллом, моим бывшим коллегой, и смеялась. Кирилл держал её за руку.
— Павлик, сыночка, мне так больно это говорить, — прошелестела мать, погладив меня по плечу ладонью. — Но соседка видела их трижды. И в гостиницу они заходили. Я не хотела верить, но факты… Машенька ведь из бедной семьи, ей зацепиться в городе надо. Вот она и…
Внутри меня тогда полыхнуло. Я примчался домой, швырнул Маше чемодан и выставил её за дверь, даже не став слушать оправданий. Она лишь посмотрела на меня с тихим презрением и ушла в ночь.
***
Восемь месяцев я жил по одному сценарию: работа, дом, редкие визиты к матери. Тамара Николаевна уже вовсю сосватала мне дочку своей бывшей коллеги, «тихую, домашнюю девочку Леночку». Леночка улыбалась, пекла пирожки, а у меня внутри всё не утихало.
С Машей я столкнулся в конце ноября в круглосуточной аптеке на окраине.
Она стояла у кассы в расстегнутом пуховике. Под ним отчетливо выделялся огромный круглый живот. Сердце у меня ухнуло куда-то в пятки, а потом вскипело злостью.
— Надо же, не соврала мама, — громко, на всю аптеку произнес я, шагнув к прилавку. — Поздравляю, быстро ты сориентировалась. Кирилл-то рад?
Маша повернула голову, на бледном лице темнели огромные круги под глазами. Посмотрела на меня, в её глазах была такая глубокая жалость, что мне стало не по себе.
— Дурак ты, Паша, — тихо сказала она. — Какой же ты дурак.
Она забрала пакет с лекарствами и прошла мимо, едва не задев меня плечом. Запах ее лавандовых духов на секунду перебил аптечный дух.
А через две недели ударили настоящие морозы.
Город накрыл ледяной дождь. Дороги превратились в сплошное зеркало, засыпанное снегом. Я ехал со смены, осторожно ведя машину по обледенелому проспекту мимо серых панельных девятиэтажек.
На остановке у парка толпились люди. Автобусов не было уже полчаса.
Вдруг в толпе я заметил знакомый синий пуховик. Маша стояла, прислонившись спиной к железному столбу. Одна рука лежала на пояснице, вторая сжимала тяжелый целлофановый пакет. Лицо у нее было белым, как мел, губы посинели от холода.
Я резко ударил по тормозам. Машину занесло, шины заскрежетали по наледи.
Выскочив из салона схватил её за руку. Пальцы у неё были ледяными.
— С ума сошла? — заорал я, перекрикивая завывание ветра. — Быстро в машину!
— Пусти, — она попыталась вырваться.
— Садись, кому говорю! Тебе рожать со дня на день, а ты тут примерзаешь!
Я буквально затолкнул её на переднее сиденье. Маша не стала спорить. Откинулась на подголовник, рука мертвой хваткой вцепилась в приборную панель.
— Больница… — прошептала она. — Паш, в третью городскую. Кажется, началось.
До приемного покоя я долетел минут за семь, нарушая все правила. Маша уже едва сдерживала стоны, её пальцы судорожно впивались в обивку сиденья.
В больнице закрутилась суета: сонная дежурная в застиранном халате, скрипучая каталка.
— Муж? Проходите, бахилы наденьте. Помогите вещи донести до лифта, — скомандовала санитарка, сунув мне в руки тяжелый Машин пакет.
Я не стал спорить, натянул синий полиэтилен на ботинки и пошел следом. Меня никто не гнал, и я остался ждать в коридоре. Время тянулось, я мерил шагами узкий коридор.
Прошло три часа.
Наконец дверь приоткрылась. Усталая акушерка, стягивая марлевую маску, посмотрела на меня:
— Папаша? Ну, поздравляю мальчик. Семимесячный, но крепкий. Идите, посмотрите, мать просила показать.
А дальше случилось то, что навсегда раскололо мою жизнь на «до» и «после». То самое байковое одеяльце. Крошечная ступня, два сросшихся пальца. Моё родовое проклятие, ставшее моим же спасением.
Я вышел из больницы на ватных ногах. Ребёнок мой, Маша никогда мне не изменяла.
Вместо дома я поехал к матери.
В её квартире на третьем этаже старой хрущевки тихо работал телевизор, шло какое-то вечернее ток-шоу. Тамара Николаевна пила чай в своей чистенькой кухне. При виде меня она удивленно приподняла брови:
— Павлик? Ты чего так поздно? Случилось что?
— Маша родила, — сказал я, проходя в комнату. — Моего сына.
Лицо матери на мгновение дрогнуло:
— Сыночка, ну что ты такое говоришь? Мы же видели снимки. Ты просто слишком благороден, чтобы признать очевидное…
— Замолчи.
На тумбочке у зеркала лежал её старый «Самсунг». Я схватил телефон. Мать попыталась выхватить его, но я отстранил её рукой. Пальцы со второй попытки набрали пароль, открыл мессенджер, поисковая строка, имя «Кирилл».
Переписка велась в начале марта.
«Кирилл, здравствуй. Машенька завтра пойдет за документами в ТСЖ. Перехвати её в кафе у дома, отдай бумаги лично. Пусть посидит с тобой, кофейку попьет. С меня причитается, ты же знаешь».
И следом чат со школьным системным администратором, которому мать перевела на карту три тысячи рублей.
«Сделай из этого видео пару снимков. Чтобы ракурс был правильный. Будто они за столом вдвоем, за руки держатся. Понимаешь? Сыну глаза открыть надо, а то пригрел змею».
Я медленно опустил телефон на стол. Пластиковый корпус стукнулся о край чашки, она звякнула, и остатки чая выплеснулись на белую кружевную скатерть. Оранжевое пятно медленно расползалось по хлопку.
— Мама, зачем ты это сделала?
Тамара Николаевна стояла у плиты, глаза были цепкими и злыми.
— А что я должна была делать?! Она спала и видела, как тебя от меня утащить! Квартиру они отдельную захотели! В ипотеку на тридцать лет влезть! Чтобы ты все деньги туда нёс, а мать на нищенскую пенсию выживала?! Да она бы тебя без копейки оставила и бросила! Я спасала тебя, дурака неблагодарного!
— Ты не меня спасала, а свою кормушку. Боялась, что зарплату мимо твоего кармана понесу.
— Павлик! — она попыталась схватить меня за рукав куртки, но я резко вырвал руку. — Я же мать твоя! Я тебе жизнь дала!
Я не стал слушать.
Выскочил в темный подъезд.
Я сам поверил этой сладкой лжи и выставил беременную жену на мороз.
На следующий день я снова стоял у дверей третьей городской больницы. В кармане куртки лежал паспорт и документы на мою двухкомнатную квартиру, купленную ещё до брака.
Я тихо толкнул дверь послеродовой палаты.
В палате было тихо, лишь тускло светил ночник у раковины. Маша лежала на боку, глядя на прозрачный пластиковый бокс на колесиках, где мирно сопел наш сын. На тумбочке стоял стакан с недопитым кефиром и засохшая сушка.
При моем появлении она не вздрогнула. Медленно перевела взгляд.
Я молча придвинул крашеный железный стул и сел рядом. Заглянул в пластиковый бокс. Крошечный носик смешно морщился во сне. Сердце сжалось так, что стало больно. Я достал из внутреннего кармана сложенные листы бумаги и положил на тумбочку.
— Что это? — тихо спросила она.
— Дарственная на квартиру, — я сжал пальцами переносицу, пытаясь сдержать подступающий ком. — Оформил у нотариуса через знакомых. Теперь жилье полностью твое и сына. Я уже собрал свои сумки и переехал на съемную однушку на окраине.
Маша молчала.
— Я залез в её телефон, Маш, — продолжил я. — Теперь я всё знаю. Про Кирилла, заказные снимки и её страх потерять контроль над моей зарплатой. Прости меня дурака если сможешь. Хотя такое, наверное, не прощают.
Она тяжело вздохнула и повернула голову к окну, за которым все так же бушевала метель.
— Я знала, что ты поймешь, Паш. Но уже слишком поздно. Разбитую чашку не склеить. Твоя мама… она всегда будет стоять между нами. Стоит мне вернуться, и она снова найдет способ отравить нам жизнь.
— Не найдёт! Я заблокировал её везде и сменил номер. Сказал ей прямо в лицо, что отныне мы чужие люди. Если она хоть раз покажется у твоего подъезда, мы уедем в другой регион. Я сделал свой выбор Маш, сын для меня важнее.
Маша ничего не ответила, но впервые за восемь месяцев в её глазах не было жалости. Она просто тихо, едва заметно кивнула.
Я вышел в больничный коридор, впереди была долгая работа по восстановлению того, что я сам же растоптал.
