Егор Иванович жил у реки шестьдесят три года.
Дом построил сам — ещё в пятьдесят девятом, когда вернулся из армии. Брёвна возил на лошади, мох для конопатки собирал в лесу, печь клал своими руками. Жена, Анна, тогда ещё живая была — бегала с вёдрами, глину месила, улыбалась. Хорошее время. Дом получился крепкий, на высоком фундаменте, окнами к реке. Река была кормилицей, дорогой, соседкой — всем. Егор знал её как живое существо. Знал, когда она просыпается, когда засыпает, когда сердится, когда ластится.
Дети выросли и уехали. Сергей — в областной центр, ещё в восьмидесятых. Да так и остался. Выучился на инженера, женился на городской, получил квартиру. Людмила — за ним, чуть позже. Вышла замуж за военного, помоталась по гарнизонам, а после развода осела в городе, работала в школе.
Анна умерла двенадцать лет назад. Егор остался один.
Дети звали его в город. Сначала — осторожно. Потом — настойчивей. Потом — почти требовали.
— Пап, ну сколько можно? Тебе восьмой десяток. А вдруг что случится? Мы ж не доберёмся.
— А ничего не случится, — отвечал Егор. — У меня тут всё схвачено.
— Что у тебя схвачено? Печка старая, дрова сырые, магазин в пяти километрах. В город бы переехал — и нам спокойней, и тебе легче.
— Мне здесь легче.
— Пап…
— Серёж, я здесь родился. Здесь и помру. У реки. Как дед мой. И прадед. Не тяните.
И дети отступали. До следующего раза.
Так прошло десять лет.
Егор жил один. Топил печь. Ловил рыбу. Держал двух коз. Читал старые газеты. Иногда ходил на кладбище к Анне — посидеть, рассказать новости. Дом потихоньку ветшал, но Егор не давал ему развалиться: где доску подопрёт, где угол подлатает, где крышу подштопает. Руки помнили. Глаза видели.
Весной он всегда ждал паводка.
Река разливалась почти каждый год. Иногда — чуть-чуть: поднимется вода, зальёт огород, отступит. Иногда — сильно: вода подходила к самому порогу, заглядывала в сени, но дальше не шла. Егор был готов. У него имелась лодка — старая деревянная, смолёная, проверенная. Багор. Запас продуктов на чердаке. Туда же он перетаскивал ценные вещи: фотографии Анны, документы, ордена отца, старый патефон.
В этом году весна выдалась особенная.
Снега выпало много. Апрель стоял холодный, снег не таял, копился. А в начале мая вдруг ударило тепло — резко, как из пушки. За трое суток сошёл весь снег. Земля не успела впитать. Вода хлынула в реку — мутная, бешеная, с брёвнами и корягами.
Егор проснулся ночью от странной тишины.
Он сразу понял: вода. Выглянул в окно — и увидел, что реки больше нет. Вернее, она была везде. Чёрная вода, подсвеченная луной, стояла почти вровень с окнами. Лодка, привязанная у крыльца, билась о стену дома. Огород исчез. Сарай стоял по пояс в воде.
— Пришла, — сказал Егор спокойно.
Он оделся не торопясь. Зажёг фонарь. Проверил, всё ли на чердаке. Вышел на крыльцо. Вода была холодная, как лёд. Лодка плясала рядом. Егор забрался в неё, оттолкнулся багром и поплыл вокруг дома — проверять, нет ли где течи. Трещин не было. Дом стоял. Держался.
Вернувшись, он поднялся на чердак. Достал старый приёмник. Покрутил. Сквозь шипение пробился голос диктора. Говорили про паводок. Про подтопления. Про режим ЧС.
— Доигрались, — вздохнул Егор и выключил приёмник.
А через два дня приехали дети.
Они появились на моторной лодке вместе со спасателями. Сергей — взъерошенный, в дорогой куртке, с рацией в руке. Людмила — с красными от недосыпа глазами, в резиновых сапогах не по размеру. Их сопровождал молодой парень в спасательном жилете.
— Папа! — закричала Людмила, как только увидела отца.
Егор стоял на крыше. Невозмутимый, как всегда.
— Чего орёшь? — сказал он. — Рыбу распугаешь.
— Какая рыба?! Ты живой?! Мы думали — всё!
— А что мне сделается? Дом стоит. Вода уйдёт. Не впервой.
Спасатель присвистнул:
— Дед, ты на крыше уже двое суток?
— Ну. А что? Здесь воздух свежий. И видно далеко.
Сергей первым забрался на крышу. Обнял отца — неловко, боком, чуть не сорвавшись. Людмила полезла следом — в глазах стояли слёзы.
— Пап, мы тебя забираем, — сказал Сергей. — Немедленно. Тут опасно.
— Куда? — спросил Егор спокойно.
— К нам. В город.
— А дом?
— Какой дом?! Кругом вода! Дом может уйти в любой момент!
— Не уйдёт. Он уже пять паводков пережил. И этот переживёт.
— Пап! — Людмила схватила его за руку. — Ну пожалуйста! Мы тебя умоляем! Мы всю ночь не спали, мы думали — всё! Серёжа на ушах стоял — вертолёт искал, МЧС обзванивал. Мы ж не переживём, если с тобой что-то…
Егор посмотрел на дочь. На её красные глаза, на мокрые щёки. На Сергея — сына, который в свои пятьдесят два стоял на крыше отцовского дома, раскорячившись на скользких досках, и смотрел на отца с такой тревогой, какой Егор не видел в нём с детства.
— Ладно, — сказал он. — Давайте попьём чаю. И вы мне расскажете, что там у вас в городе. А то звоните редко. И всё про моё здоровье. А про внуков — молчок.
На чердаке, под шум воды, Егор разжёг примус. Достал кружки. Заварил чай с мятой. Дети сидели на старых ящиках, пили из щербатых кружек и смотрели на отца.
— Как ты тут? — спросила Людмила.
— Нормально. Рыбы много. Вода высокая, но к дому не подошла — фундамент высокий, я ж не дурак строил. Козы на горе, у Павла Петровича, он их ещё до паводка забрал. За дом я не боюсь. Мне здесь хорошо. Спокойно.
Сергей молчал. Потом сказал:
— Я тебя понимаю, пап. Правда, понимаю. Но мы не можем так. Каждую весну гадать: выдержит — не выдержит. Ты нам дорог. Понимаешь? Дорог. Не просто старый дом. Не просто река. Ты.
— Дом тоже дорог, — тихо сказал Егор. — Я его своими руками строил. Мы с вашей матерью. Каждое бревно — наша жизнь. Ты тут родился, Серёж. Ты, Люда, тут первые шаги делала. Вы этого не помните, а я помню. Я каждый угол здесь знаю. Каждую доску. И реку я знаю. Мы с ней уж как-нибудь договоримся.
— Но вода…
— Уйдёт вода. Всегда уходит. А я останусь. Пока жив.
Спасатель, который всё это время сидел в лодке и слушал, вдруг сказал:
— Вы это… Если хотите, деда можно на вертолёте эвакуировать. Только он вроде и сам не хочет.
— Не хочу, — подтвердил Егор. — Ты, парень, лучше вон сети мне проверь. У меня их вчера сорвало.
Через три дня вода начала спадать.
Дети уехали не сразу. Сергей взял отпуск на неделю. Людмила отпросилась с работы. Они жили в соседней деревне, на холме, и каждый день приплывали к отцу на лодке. Помогали привести дом в порядок после паводка. Выгребали ил. Сушили подпол. Чистили печь.
И разговаривали.
Много. По-настоящему. Так, как не разговаривали, наверное, никогда.
Сергей рассказывал про внуков — Егорку и Анюту. Про то, что Егорка пошёл в деда: такой же упрямый, такой же рукастый, уже скворечник построил. Про то, что на работе тяжело — сокращения, реорганизации, нервы. Про то, что жена, Ирина, всё понимает и даже сказала: «Может, нам самим к отцу на лето приехать? Всей семьёй. Пусть дети реку увидят. Настоящую».
Людмила говорила про школу, про учеников — дерзких, но живых. Про то, что одна девочка написала сочинение про деревню и получила первое место на олимпиаде, а она, Людмила, проверяла это сочинение и плакала. Потому что там было про бабушку, про реку, про запах свежего хлеба — всё то, чего она сама давно не чувствовала.
— Я тоже скучаю, пап, — сказала она. — Думаешь, нет? Каждое лето собираюсь. И каждое лето — то ремонт, то экзамены, то денег нет. Знаешь, как стыдно?
Егор слушал. Кивал. Иногда улыбался в усы. Иногда хмурился. И ничего не говорил.
На пятый день, когда вода спала настолько, что показался огород — вернее, то, что от него осталось, — они сидели втроём на крыльце. Солнце садилось за реку. Река снова становилась рекой: уже не бешеной, не мутной, а спокойной, широкой, умиротворённой.
— Пап, — сказал Сергей, — я вот что подумал…
— Ну?
— Давай мы тебе телефон нормальный купим. С видеосвязью. Чтобы ты мог внуков видеть. Не просто слышать, а видеть. И интернет проведём. Тут вышка недалеко, я узнавал — берёт.
Егор хмыкнул:
— Это ещё зачем?
— Затем, что мы хотим тебя видеть. Часто. Не раз в месяц по звонку. А каждый день. Как дела, что болит, как река.
— Река каждый день разная, — сказал Егор. — Она как живая. Утром — одна. Вечером — другая. В паводок — бешеная. В засуху — тихая, как зеркало. Ты ей про интернет расскажи. Посмотрю я на твой интернет, когда вода попрёт.
Сергей засмеялся:
— А ты покажи. Сними видео. Пришли. Мы посмотрим.
Егор помолчал. Потом вдруг спросил:
— А Егорка… Он правда на меня похож?
— Очень. Характером — так просто копия. Упрямый. Всё хочет сам. Что сломается — чинит. А мы с Ириной стоим и боимся, что он себе пальцы откусит. А он — чинит. И всегда получается.
— Это хорошо, — сказал Егор. — Это правильно. Мужчина должен уметь руками. Не только кнопки нажимать.
Людмила вдруг взяла отца за руку:
— Пап, ты знаешь… Мы ведь правда думали — всё. Когда узнали про паводок, у меня сердце остановилось. Я вспомнила, как ты нас из этой реки вытаскивал. Помнишь, мы на лодке перевернулись? Мне лет семь было. Ты нас обоих одной рукой выгреб. А другой — лодку держал. Я тогда не понимала. А теперь понимаю: ты же мог утонуть. Но ты нас вытащил. И вот сейчас… мы плывём спасать тебя, а ты на крыше стоишь и чай завариваешь. И знаешь, пап, я вдруг поняла…
— Что? — спросил Егор, глядя на реку.
— Что ты нас не бросал. И нас не бросишь. Потому что мы — твои. А ты… ты здесь, у реки. Но мы — тоже твоя река. Понимаешь?
Егор ничего не ответил. Только крепче сжал руку дочери.
Солнце село. От реки потянуло вечерней свежестью. Где-то далеко закричали гуси. И Егор вдруг сказал:
— Ладно. Давайте ваш интернет. И телефон. Только пусть Егорка мне звонит. Сам. Не через вас. Хочу его слышать. И Анюту.
— И Анюту, — кивнул Сергей. — Обязательно. Они давно просятся. Всё спрашивают: а когда к деду на реку?
— Пусть приезжают, — сказал Егор. — Летом. Воды не будет. Будет малина. И рыба. И лодка. Я их на лодке покатаю. Как вас когда-то.
Он встал. Потянулся. Посмотрел на свой дом — облепленный илом, но целый. На реку — уже спокойную, как будто и не было никакого паводка. На детей — взрослых, своих, которые примчались за одну ночь, хотя десять лет не могли выбраться.
— Ну что, — сказал он. — Будем ужинать. У меня там уха осталась. Свежая.
И пошёл в дом первым. А дети — за ним.
И вода ушла.
Дети уехали через три дня.
Сергей — с обещанием привезти внуков в июле. Людмила — с обещанием звонить каждую неделю, и не просто спрашивать про здоровье, а рассказывать про жизнь. У Егорки и Анюты теперь был дед с интернетом. Невиданное дело.
А Егор остался. Как и хотел. У реки.
Только теперь на кухне, на подоконнике, стоял новый телефон. И каждый вечер, когда солнце садилось за реку, он нажимал кнопку, и на экране появлялись лица. Егорка — вихрастый, с отцовскими серыми глазами и дедовым упрямым подбородком. Анюта — смешливая, с косичками. Они кричали: «Деда! Деда! Покажи реку!» — и он выходил на крыльцо, разворачивал телефон экраном к воде и говорил:
— Вот. Это наша река. Смотрите. Она живая. Она как человек. Утром — одна. Вечером — другая. А когда сердится — тогда вот так, как в тот раз. Но мы с ней договариваемся. Потому что мы — соседи. Мы — вместе.
И показывал им воду. И небо. И закат. И дом, который построил своими руками.
А в июле приехали все.
Сергей с Ириной — на машине, забитой сумками и детьми. Людмила — на поезде, с пирогами и книжками для отца. Внуки высыпали во двор, как горох. Егорка сразу побежал к реке. Анюта — к козам. И старый дом, который столько лет знал только одного хозяина, вдруг наполнился голосами. Детским смехом. Топотом ног. Звоном посуды.
Егор сидел на крыльце и смотрел на всё это. На сына, который возился с мангалом. На дочь, которая развешивала бельё — как когда-то Анна. На внуков, которые бегали по двору.
— Ну что, Анна, — сказал он тихо, в пустоту, — видишь? Приехали. Все. Я ж говорил: приедут. Не бросят. Просто у них жизнь. Город. Дела. А теперь приехали.
Ветер тронул верхушки деревьев. Зашумела река. И Егору показалось, что Анна услышала.
