Олег стоял посреди гостиной, широко расставив ноги, будто занял боевую позицию. В руке он держал мятый листок, исписанный кривыми цифрами. Глаза его бегали от листка к Зое и обратно.
— Вот, — он хлопнул листком по столу. — Сорок семь тысяч. Обои, шпаклёвка, краска, плинтуса, светильник. Гостевая комната — полностью моими руками. Квартира-то твоя, значит, плати.
Зоя сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и разглядывала мужа так, будто перед ней стоял не живой человек, а экспонат из музея абсурда. Она не торопилась отвечать. Пауза была её оружием, и она это прекрасно знала.
— Олег, ты сейчас серьёзно? — она чуть наклонила голову. — Ты, который полтора года просидел у меня на шее, предъявляешь мне счёт за ремонт, о котором я не просила? Это даже не наглость. Это — искусство.
Олег дёрнул подбородком. Он ненавидел, когда она говорила этим спокойным тоном. Ему было бы легче, если бы она кричала.
— Не передёргивай! Я работал руками, тратил время, покупал материалы на свои. Ты думаешь, ремонт сам себя делает?
— На свои? — Зоя подняла бровь. — На какие именно «свои», Олег? На те, что я тебе давала на продукты, а ты, видимо, распределял по статьям бюджета? Интересная бухгалтерия. Уважаю креативность.
Он начал ходить по комнате. Три шага к окну, три обратно. Листок так и лежал на столе, притихший, как свидетель на допросе.
— Ты всегда так! Всё переворачиваешь! Я старался, хотел сделать красиво, а ты — в ответ — ноль благодарности. Ноль!
— Благодарность? — Зоя достала телефон и открыла заметки. — Давай поговорим о благодарности. Я тут от нечего делать подсчитала кое-что. Хочешь послушать? Или тебе заранее страшно?
— Ничего мне не страшно. Говори.
— Прекрасно. Итак. С марта прошлого года по сегодняшний день. Коммунальные платежи — сто девяносто две тысячи. Продукты — двести тридцать восемь тысяч. Твоя одежда, обувь — сорок одна тысяча. Бензин в твою машину — шестьдесят семь тысяч. Страховка на твою машину — двадцать четыре тысячи. Лекарства, стоматолог — пятьдесят три тысячи. Итого — шестьсот пятнадцать тысяч. Это в пятнадцать раз больше твоей сметы на обои. И это без учёта того, что я кормила тебя каждый день, стирала, убирала и при этом работала.
Олег остановился. Цифры ударили его, как ведро холодной воды.
— Ты что, записывала каждый мой кусок? — в его голосе зазвучала злость. — Ты подсчитывала, сколько я съел? Это вообще нормально?
— А выставлять жене счёт за ремонт, который она не заказывала — это нормально? — Зоя убрала телефон. — Ты открыл эту дверь, Олег. Я просто вошла. Не жалуйся на сквозняк.
В дверь позвонили. Олег вздрогнул. Зоя не двинулась с места.
— Это твоя мать, — сказала она ровно. — Я позвонила ей двадцать минут назад.
— Ты зачем её вызвала? — Олег побледнел. — Зачем притащила сюда?
— Потому что ты не слышишь меня. Может, послушаешь хотя бы ту, которая тебя родила.
Валентина Петровна вошла без лишних слов. Невысокая, с коротко стриженными волосами и тяжёлым взглядом женщины, которая многое повидала. Она оглядела сына, потом невестку, потом листок на столе.
— Олег, что за цирк? — голос её был тихим, но от этой тишины становилось не по себе. — Мне Зоя рассказала про счёт. Ты в своём уме?
— Вечно вы все заодно! — Олег вскинул руки. — Две женщины на одного! Может, ещё соседку позовёте для комплекта?
— Не истери, — Валентина Петровна подошла ближе. — Тебе тридцать четыре года. Веди себя соответственно. Жена тебя содержала полтора года. Полтора! А ты ей счёт выкатываешь за обои?
— Я работал! Меня на заводе сократили, я не виноват, что банкротство!
— Сократили — ищи работу. А не сиди на диване и не изображай ремонтника, — Валентина Петровна говорила жёстко, без жалости. — Мне стыдно за тебя. Отцу скажу — он тоже порадуется.
Олег сел на край дивана и уставился в пол. Зоя наблюдала за ним с выражением хирурга, который знает, что операция будет болезненной, но необходимой.
— Валентина Петровна, спасибо, — сказала Зоя. — Но это ещё не всё.
Свекровь посмотрела на неё настороженно. Олег поднял голову.
— Олег, — Зоя встала с кресла. — Две недели назад тебе позвонила женщина. Ты был в душе, телефон лежал на столе. Я не стала брать. Но номер запомнила.
— И что? — он попытался изобразить безразличие, но голос его дрогнул.
— Я не звонила ей. Я вообще ничего не проверяла. Но вчера я сказала тебе: «Тебе звонила твоя знакомая». Не назвала ни имени, ни темы. И ты — сам, Олег, сам — начал оправдываться. Сказал: «Это было всего пару раз, от скуки». Я тебя ни о чём не спрашивала. Ты сам себя сдал, как бракованный товар по гарантии.
Валентина Петровна медленно повернулась к сыну. Лицо её окаменело.
— Олег? — одно слово, произнесённое таким тоном, что даже воздух в комнате стал тяжелее.
— Это не то… я… — он запнулся. — Я сидел дома, мне было тяжело, я…
— Тебе было тяжело? — Зоя усмехнулась. — Тебе было тяжело сидеть в тёплой квартире, есть приготовленную еду, спать на чистом белье и тратить мои деньги? Бедный ты, бедный. Просто герой нашего времени. Лермонтов бы тебе позавидовал.
— Не издевайся!
— Я не издеваюсь. Я описываю факты. Ты сидел без работы. Потом якобы устроился. Месяц «ходил на работу». Денег не принёс. Сказал — «кинули». А на самом деле ходил не на работу, а к ней. Так?
Олег молчал.
— Я тебя спрашиваю, — Зоя сделала шаг к нему. — Так или не так?
— Ну… частично, — выдавил он. — Я действительно искал работу. Но да, я встречался с ней несколько раз.
Валентина Петровна встала и пошла к двери. На пороге обернулась.
— Олег, ты позор. Отец тебя предупреждал. Я тебя предупреждала. Зоя тебя терпела дольше, чем ты того заслуживаешь. Разбирайтесь. Но знай — домой ко мне с вещами не приходи, пока не извинишься перед ней.
Дверь закрылась. Олег зажмурился.
— Ну вот, — процедил он сквозь зубы. — Теперь и родители знают. Довольна?
— Олег, ты путаешь причину и следствие, — Зоя говорила размеренно, словно объясняла прописные истины. — Ты изменил. Я узнала. Родители узнали. В этой цепочке виновато не последнее звено, а первое. То есть ты.
Он вскочил с дивана. Прошёлся по комнате, потирая затылок.
— Ладно. Ладно. Я виноват. Признаю. Давай забудем. Я устроюсь на нормальную работу, верну долги, всё будет как раньше.
— Не будет, — Зоя покачала головой. — Вот мои условия. Первое: ты выплачиваешь мне шестьсот пятнадцать тысяч. Я выплачу тебе сорок семь. Второе: если ты отказываешься — забирай свои вещи и уходи. Третье: это не обсуждается.
— Шестьсот?! Где я возьму такие деньги?!
— А где ты брал время на любовницу? Нашёл же. Вот и деньги найди.
Олег стоял, открывая и закрывая ладони, словно пытался ухватить ускользающий контроль над ситуацией. Он понимал, что загнан в угол. Что каждое его слово работает против него.
— Хорошо, — наконец сказал он тихо. — Я найду деньги. Дай мне неделю.
— Три дня, — отрезала Зоя.
— Четыре.
— Три. И это мой последний ответ.
Он кивнул и вышел из комнаты. Зоя села обратно в кресло и закрыла лицо руками, но только на секунду. Потом выпрямилась, подобрала со стола его жалкий листок с расчётами и аккуратно сложила его пополам. Доказательство.
На следующий день Олег пришёл с деньгами. Положил конверт на стол. Не толстый, но увесистый. Где нашёл — не сказал, а Зоя не спрашивала.
— Вот, — он выдохнул. — Всё до копейки. Пересчитай.
— Пересчитаю, — Зоя взяла конверт и убрала в ящик стола, не открывая. — Спасибо. А теперь послушай. Я подала заявление на развод.
Олег замер. Секунду он стоял неподвижно, потом его лицо исказилось.
— Что?! Я же заплатил! Я сделал всё, что ты сказала!
— Ты заплатил за долги. Не за измену. За измену не платят деньгами, Олег. За неё платят доверием. А у тебя его больше нет. Банкрот.
— Верни деньги! — он дёрнулся к столу. — Если развод — верни!
— За что? Это был долг. Ты жил на мои деньги полтора года. Ты ел мою еду, носил одежду, купленную на мои деньги, заправлял свою машину за мой счёт. Долг есть долг.
— Это грабёж!
— Нет, дорогой. Грабёж — это когда берут чужое. А я забираю своё. Разница колоссальная.
Олег схватился за голову. Он метался по комнате, натыкаясь на мебель, бормоча что-то невнятное. Потом остановился и посмотрел на Зою — в его взгляде мелькнуло что-то жалкое, почти детское.
— Зоя, подожди. Не торопись с разводом. Дай мне месяц. Один месяц. Я докажу, что могу измениться.
— Ты хочешь месяц? — она посмотрела на него. — Хорошо. Месяц. Но ты съезжаешь. Сегодня.
— Куда?
— Куда хочешь. К друзьям, к родителям, на дачу. Но не здесь. Мне нужно подумать. Без твоего присутствия, без твоих оправданий, без твоих листочков с расчётами.
Он стоял, опустив плечи, и в этот момент был похож не на мужчину тридцати четырёх лет, а на мальчишку, которого поймали за руку.
— Я возьму только самое необходимое, — сказал он тихо. — Остальное оставлю. Чтобы… чтобы был повод вернуться.
— Повод вернуться — это не вещи, Олег, — Зоя встала и подошла к нему. — Повод вернуться — это уважение. Которого ты мне так и не дал за все эти годы. Иди. У тебя месяц. Используй его с умом. Хотя бы попытайся.
Олег собрал спортивную сумку за пятнадцать минут. На пороге обернулся, хотел что-то сказать, но Зоя стояла с таким лицом, что слова застряли у него в горле. Он кивнул и вышел.
Зоя закрыла дверь на оба замка. Прислонилась к ней спиной и выдохнула так глубоко, словно не дышала последние полтора года. Может, так оно и было. Она не знала, изменит ли решение через месяц. Но знала одно — она больше не будет терпеть то, что терпела. Ни за какие деньги. Ни за какой ремонт. Ни за какие обещания.
Телефон зазвонил. Высветилось имя: «Валентина Петровна».
— Зоя, он ушёл?
— Ушёл.
— Правильно. Пётр Сергеевич сказал — если вернётся, пусть сначала человеком станет. Мы на твоей стороне. Держись.
— Спасибо. Я держусь. Уже давно.
Она положила трубку и посмотрела на гостевую комнату — ту самую, с новыми обоями и свежей краской. Ремонт был сделан неплохо. Единственное, что Олег сделал хорошо за полтора года. Но даже красивые стены не спасут дом, в котором нет уважения.
Зоя выключила свет в гостиной и ушла к себе. Завтра начнётся новый день. И впервые за долгое время — нет, не так. И наконец этот день будет только её.
