Анна умерла в роддоме. Пятые роды. Мальчик родился здоровый, крепкий — четыре кило, закричал сразу. А она — нет. Врачи сказали: сердце. Не выдержало. Слишком много было всего — и работы, и бессонных ночей, и этих родов, пятых по счёту. Организм истощился и сдал.
Степан остался один с пятью детьми. Старшей — Нюре — было тринадцать. Дальше — Коля, одиннадцать. Лёня, восемь. Маша, четыре. И новорождённый Петька, которого привезли из роддома в казённом одеяле — орущего, голодного, никому не нужного.
Хоронили Анну всем селом. Стояли у могилы, плакали бабы. Степан стоял — чёрный, окаменевший. Не плакал. Только смотрел на гроб, и глаза у него были сухие и страшные. Когда комья земли застучали по крышке, он вздрогнул и пошёл прочь. Не оглядываясь.
Дома его ждали пятеро. Нюра держала Петьку на руках — завёрнутого, орущего. Коля, Лёня и Маша жались к ней, как цыплята к наседке. Никто не говорил ни слова. Только Петька кричал — надрывно, отчаянно, будто понимал, что случилось.
Степан посмотрел на них. На всех пятерых. Потом сел за стол, опустил голову на руки и затих.
— Пап, — тихо сказала Нюра. — Петьку кормить надо. Молока нет.
Он не ответил.
В тот вечер он впервые напился.
Нет ничего страшнее пьющего мужика, у которого умерла жена. Он пьёт не от слабости. Он пьёт, чтобы не помнить. Чтобы не видеть. Чтобы не слышать плач младенца, который напоминает ему о ней. Чтобы отключиться от этого мира, где всё рухнуло и нет надежды. Он пьёт горько, самозабвенно, как в яму падает.
Степан падал.
Соседи помогали первое время. Приносили молоко для Петьки, кашу, хлеб. Но Степан пил. День за днём. Уходил с утра — якобы на работу, а сам шёл к собутыльникам. Возвращался затемно — шатаясь, с мутными глазами. Падал на кровать и засыпал. А утром — снова.
Работу он потерял через месяц.
Деньги кончились через два.
Через три — в доме не было ничего. Крупа — на донышке. Хлеб — чёрствые корки. Молоко для Петьки — только если соседи сжалятся и принесут. Но соседи — не бесконечные. У них своя жизнь. И на пятерых чужих детей, да на пьяницу-отца, ни у кого не хватит ни сил, ни средств.
И тогда Нюра взяла хозяйство в свои руки.
В тринадцать лет. С косичками, которые она сама себе заплетала — криво, потому что мать уже не научит. В старом платье, из которого она выросла — рукава по локоть, подол выше колен. С глазами, в которых детство кончилось в один день.
Первое, что она сделала — пошла в сельсовет. Сама. Без отца.
— Тётя Зина, — сказала она женщине за столом. — У нас папа пьёт. Денег нет. Дети голодные. Может, какая помощь есть?
Тётя Зина долго смотрела на неё. Потом вздохнула:
— Пособие вам положено. По потере кормильца. Но документы нужны. И отец пусть придёт, распишется.
— Он не придёт, — сказала Нюра. — Он пьёт. Можно я за него?
— Нельзя. Ты несовершеннолетняя.
Нюра постояла молча. Потом сказала:
— А если я всё равно буду приходить? Может, вы как-то… может, найдёте способ? У нас Петька маленький. Ему молоко нужно. А нет ничего. Я вам правду говорю.
И тётя Зина — немолодая, суровая, видавшая виды женщина — вдруг смягчилась. Посмотрела на эту девчонку, на её худые руки, на её взрослые глаза — и поняла: она не отступится.
— Ладно, — сказала она. — Я поговорю. Что-нибудь придумаем. А пока — вот. — И она сунула Нюре в руку купюру. Из своего кошелька. — Купи молока. И хлеба. И каши какой-нибудь. Иди.
Нюра зажала деньги в кулаке. Не заплакала. Сказала: «Спасибо, тётя Зина» — и вышла.
С этого дня она стала главой семьи. Не по бумагам — по жизни.
Она просыпалась в пять утра. Растапливала печь — мать когда-то учила, руки помнили. Ставила чугунок с кашей — последней крупой, что нашлась в закромах. Кипятила воду для Петькиных бутылочек. Будила Колю и Лёню — помогать по дому. Машу умывала сама — та ещё была маленькая, капризничала, звала маму. Нюра не поправляла. Пусть зовёт. Легче, когда зовёшь.
Потом она шла по соседям. Просила. Не побиралась — нет. Предлагала помощь: «Давайте я вам огород прополю. Давайте дров наколю. Давайте бельё постираю». И люди давали — кто молока, кто картошки, кто старые вещи для детей. Она брала всё. Гордость — это для сытых. А голодным нужно другое.
Отца она почти не видела. Он уходил рано, приходил поздно. Иногда не приходил вовсе — ночевал у собутыльников. Однажды его привели под руки — грязного, в рваной рубахе. Нюра молча помогла ему лечь. Укрыла одеялом. Поставила рядом кружку воды. Он что-то бормотал — не то извинения, не то проклятия. Она не слушала. Ей некогда было. Петька плакал.
Самое трудное было — смотреть на младших.
Коля, одиннадцать лет, перестал улыбаться. Он замыкался в себе, как улитка в раковине. В школе его дразнили: «Сирота! Отец — алкаш!» Он дрался. Приходил с синяками. Нюра обрабатывала ему ссадины — йода не было, промывала водой. Он молчал. И она молчала. Что тут скажешь?
Лёня, восемь лет, таскал из дома последнее. Не со зла — от голода. Найдёт корку — съест, ни с кем не поделившись. Нюра ловила его, стыдила. Потом садилась и плакала. Не от злости — от бессилия. Потому что восьмилетний ребёнок не должен воровать корки. Не должен.
Маша, четыре года, не понимала ничего. Она спрашивала: «Когда мама вернётся?» И Нюра не знала, что отвечать. Она садилась рядом, гладила её по голове и говорила: «Скоро. Спи, маленькая. Спи».
А Петька… Петька просто плакал. Днём и ночью. Он хотел есть. Хотел тепла. Хотел мать. А у Нюры не было молока. У неё были только руки. Худые, детские руки, которые держали брата и качали, качали, качали до рассвета.
Был момент, когда всё висело на волоске.
Зимой, в феврале, ударили морозы. Дрова кончились. Денег не было вовсе. В доме стоял холод такой, что вода в ведре замерзала. Дети сидели впятером под грудой одеял. Нюра смотрела на них и понимала: ещё сутки — и Петька не выдержит. Он и так ослаб, грудка ввалилась, дышал тяжело.
Она пошла по деревне. Стучалась в каждый дом.
— Дядя Митя, дайте дров. Я отработаю. Весной огород перекопаю. Тётя Вера, дайте. Я всё сделаю. Всё.
Кто-то давал — полено-другое. Кто-то захлопывал дверь. Нюра не обижалась. Она набрала полмешка — на одну ночь. Но и этого хватило, чтобы растопить печь, согреть воду, накормить Петьку тёплой смесью. Он затих. Заснул.
А Нюра сидела у печки и смотрела на огонь. И думала. Не плакала — слёзы кончились. Думала о том, что завтра снова надо идти. И послезавтра. И послепослезавтра. И конца этому нет. И помощи ждать неоткуда. И отец — не помощник.
Но и бросить она не могла. Это были её братья. Её сестра. Её кровь. Её ответственность — никакими законами не предусмотренная, но самая настоящая.
А Степан всё пил.
Пил месяц. Второй. Третий. Четвёртый.
Он дошёл до дна. До самого страшного, липкого, безнадёжного дна. Его перестали звать даже собутыльники — он пил в долг, а долгов за ним накопилось столько, что отдавать было нечем. Он опустился: немытый, небритый, в одних и тех же штанах, которые не стирались месяцами. Ночевал где попало. Питался чем бог пошлёт.
И однажды — это было уже в мае, через десять месяцев после смерти Анны — он проснулся утром не у собутыльника, а дома. Сам не помнил, как пришёл. Проснулся — и увидел пустой дом. Чистый. Выметенный. С выскобленным полом.
Увидел детей за столом. Они ели кашу. Обычную пшённую кашу — но ели досыта. Петька, уже почти годовалый, сидел на лавке, привязанный полотенцем, чтобы не упасть, и деловито стучал ложкой по столу.
Увидел Нюру. Она стояла у печки. В старом переднике. С обвязанными тряпкой руками — она обожглась о чугунок, но никому не сказала. Худая — кожа да кости. С тёмными кругами под глазами. Но с прямой спиной.
И Степан вдруг увидел всё. Как будто пелена упала с глаз.
Что он натворил.
Кого он бросил.
На кого он взвалил свою ношу.
На неё. На свою старшую дочь. На девчонку, которая ещё вчера в куклы играла. А сегодня она — мать. Кормилица. Хозяйка. Всё.
Он встал с кровати. Медленно. Шатаясь — не от похмелья, от слабости. Пересёк комнату. И рухнул перед ней на колени. Прямо на чистый, выскобленный пол.
— Нюра, — сказал он. Голос был хриплый, чужой. — Прости. Прости меня. Прости…
Она смотрела на него. Сверху вниз. Она — тринадцатилетняя девчонка. Он — взрослый мужик. На коленях.
— Встань, пап, — сказала она тихо.
— Не встану. Пока не простишь.
— Я простила, — сказала она. — Давно. Я тебя сразу простила. Я знала: ты вернёшься. Только… не сразу. А теперь — встань. Иди умойся. И садись есть.
Он поднялся. Пошёл к рукомойнику. Долго плескал в лицо ледяной водой. Потом сел за стол. Взял ложку. И вдруг заплакал. По-настоящему — взахлёб, как ребёнок. Дети испугались. А Нюра подошла, положила руку ему на плечо и сказала:
— Не плачь, пап. Всё будет хорошо. Мы справимся. Мы уже справились. Теперь ты с нами.
И он кивнул. И доел кашу. И с того дня не взял в рот ни капли.
Дальше была жизнь. Не лёгкая — но настоящая. Степан устроился на работу — туда же, где работал раньше. Просил, унижался, но его взяли — с испытательным сроком, с пристальным вниманием. Он выдержал. Вкалывал как проклятый — и отдавал все деньги в дом.
Нюра пошла в школу — догонять сверстников. Она пропустила почти год, но нагнала за одно лето. Учительница удивлялась: откуда в этой девочке столько воли? А воля была оттуда — из той зимы, когда она собирала дрова по дворам. Из тех ночей, когда качала Петьку до рассвета.
Коля перестал драться. Лёня перестал таскать корки. Маша перестала спрашивать про маму — она привыкла, что мама теперь — Нюра. А Петька рос крепким, горластым, весёлым. И Степан смотрел на них — на всех шестерых, включая дочь, которая вытащила его из ямы, — и благодарил Бога за то, что у него есть они. Что он не потерял их. Что они его дождались.
Прошло двадцать лет. Нюра выучилась на фельдшера, вернулась в деревню, лечила людей. Коля стал строителем. Лёня — механизатором, как отец. Маша — учительницей. Петька — зоотехником. Все при деле. Все при семьях.
А Степан — он жил долго. И каждый раз, когда дети собирались за общим столом, он смотрел на Нюру. И в глазах у него стояло то самое: благодарность. Та, которую не высказать словами. Та, которая остаётся навсегда — между отцом и дочерью, которая в тринадцать лет стала сильнее взрослого мужика. Потому что ей некого было ждать. И она справилась сама. А потом помогла справиться ему.
