— Не ори на весь коридор, — сказала Татьяна.
— Тут люди сидят.
— А пусть слышат!
Валентина Гавриловна шагнула вперёд, задев плечом настенную доску с расписанием специалистов.
— Пусть весь город знает, как ты парня измочалила!
— Десять лет от тебя ни слуху ни духу. Ни пелёнок в доме, ни детского смеха. Зато гонору — на троих хватит!
Константин стоял у высокого подоконника, привалившись к крашеной стене. Руки он спрятал в карманы куртки, плечи поднял к ушам. Взгляд мужа блуждал по линолеуму, выискивая черные полосы от чужой обуви.
Татьяна повернулась к нему.
— Костя.
— Скажи матери, куда мы пришли.
Муж дёрнул подбородком, но глаз не поднял.
— Мам, ну чего ты завелась? — пробормотал он скороговоркой.
— Сама же в автобус за нами села. Сказали же — обычная консультация.
— Консультация у неё!
Свекровь развернулась к сидевшим на металлических стульях пациенткам, ища сочувствия.
— Слыхали?
— Десять лет парня по бабкам да по платным лавочкам мытарит.
— Сама пустая как барабан, а на мужика стрелки переводит. У меня в тридцать лет уже двое бегали, а эта всё бумажки перекладывает!
Сидевшая напротив молодая женщина в оранжевом платке отвела глаза в сторону лестницы. Санитарка в синем халате, возившая шваброй у плинтуса, замедлила шаг и навострила уши.
Татьяна сжала в кармане пальто синий талончик электронной очереди с номером Б-142. Бумага стала влажной от пальцев. За десять лет брака эти попрёки въелись под кожу, как дорожная пыль. На каждой майской посадке картошки, на каждом семейном застолье свекровь заводила одну и ту же шарманку.
Сначала Валентина Гавриловна таскала из деревни сушёную боровую матку в газетных кульках. Заставляла пить горькие настои по часам. Потом пошли паломнические поездки на разбитых пригородных автобусах и бесконечные поучения «не нервничать и кормить мужика наваристыми щами».
Татьяна покорно глотала гормональные таблетки, от которых тошнило по утрам. Прошла две лапароскопии и проверку труб. Участковые врачи только руками разводили: здорова, хоть в космос отправляй.
— Ты бы мужа проверила, — сказала полгода назад заведующая консультацией.
— Пусть сдаст расширенный анализ, тогда и направление на областную комиссию оформим.
Константин тогда устроил скандал. Кричал, что не позволит делать из себя посмешище перед медсёстрами. Свекровь примчалась в тот же вечер, голосила прямо с порога: у Белозёровых по мужской линии сбоев не бывает, дед до преклонных лет богатырей строгал!
Сегодня Татьяна пошла напролом. Взяла отгул в диспетчерской водоканала, подняла старые связи через начальницу аварийной службы и записала Константина к областному репродуктологу Нестерову. Свекровь подкараулила их прямо на троллейбусной остановке и влезла следом в салон.
— Мой сын на заводе в две смены вкалывает! — не унималась Валентина Гавриловна, теребя янтарную брошь на синем пальто.
— Серого цвета стал от твоих претензий. То ему банку суешь, то на обследования гонишь!
— Он взрослый человек, — ответила Татьяна без нажима.
— Сам должен понимать.
— Ничего он тебе не должен!
— Я его вырастила, я его породу знаю. Он у меня ни одной хворью не маялся!
Матовая створка кабинета сдвинулась в сторону. На пороге появился седой коренастый мужчина в безупречном белом халате.
— Номер сто сорок два, — прозвучал плотный голос.
— Белозёровы здесь?
— Мы, доктор, мы!
Валентина Гавриловна отстранила невестку и протиснулась вперёд.
— Спасайте семью, доктор!
— Совсем девка умом тронулась, житья парню не даёт!
Врач посторонился, окинув свекровь цепким взглядом из-под нахмуренных бровей. Следом шагнул Константин, втянув голову в плечи. Татьяна зашла последней.
В кабинете пахло хлоркой и типографской краской от свежих формуляров. За столом светился монитор, рядом лежали пластиковые лотки с историями болезней.
— Рассаживайтесь, — доктор показал на стулья у стены.
— И давайте без крика. Здесь медицинское учреждение.
Валентина Гавриловна опустилась на сиденье, картинно подобрав полы пальто.
— Вот, полюбуйтесь.
— Десять лет девка парню кровь сворачивает. Все деньги семейные на платные кабинеты спустила, а толку ноль.
— Вы ей прямо в лоб скажите, чтобы отцепилась от мужика и голову лечила!
Константин сел с краю, ссутулился и принялся вертеть в кулаке зелёный пластмассовый номерок гардероба на тонком железном кольце.
Татьяна подошла к столу, сняла с плеча простую холщовую сумку и выложила перед врачом увесистую стопку распечаток.
— Здесь всё за девять лет.
— Гормоны, проходимость, генетическая панель. Патологий нет. Нам нужно заключение для окружной комиссии.
Борис Нестеров положил ладонь на бумаги, но открывать верхний лист не стал. Он повернулся к Константину.
— Паспортные данные супруга. Фамилия, имя, отчество.
— Белозёров… Константин Сергеевич, — выдавил муж, разглядывая мыски своих ботинок.
— Год рождения?
— Девяносто второй.
Доктор замер. Пальцы его застыли над клавиатурой. Он поднял голову, вглядываясь в одутловатое лицо Константина.
— Константин Сергеевич?
— В девяносто втором, говорите?
За окном скребла лопата дворника, счищая мокрый песок с асфальта.
Свекровь на стуле осеклась. Рука её, тянувшаяся поправить причёску, замерла возле уха.
— Вы… вы меня помните? — сипло выдавил Константин.
— Фамилию вашу помню, — ответил доктор сухо.
— И матушку вашу отлично помню. Такое не забывается, даже за одиннадцать лет.
Доктор отодвинул кресло, подошёл к металлическому шкафу возле раковины и достал с полки объёмистую архивную книгу в переплёте из плотного картона.
— Борис, миленький, не надо! — тонко пискнула Валентина Гавриловна, вскакивая с места.
— Зачем старое ворошить?! Мы же по новому делу пришли! Направление невестке оформлять!
— Сядьте на место, гражданка, — отчеканил врач.
Свекровь мгновенно опустилась обратно на дерматиновое сиденье.
Доктор перевернул плотную страницу, провёл пальцем по записи и поднял взгляд на Татьяну.
— Одиннадцатый год. Константину был двадцать один год.
— Тяжёлое осложнение эпидемического паротита. Поступил по скорой с двусторонним воспалением во вторую городскую, где я тогда оперировал. Две недели урологического стационара.
Татьяна перевела взгляд с врача на мужа. Константин побледнел, пальцы его задрожали. Зелёный жетон гардероба выскользнул из мокрых ладоней и звякнул об пол.
— Какая свинка? — спросила Татьяна. Звук собственного голоса показался ей странным, словно доносился из жестяной трубы.
— Он говорил, что в двадцать лет в армии служил.
— Не служил он, — пояснил Нестеров.
— Комиссовали по акту обследования. Вот выписка консилиума с моей подписью: тотальное рубцевание протоков. Абсолютное мужское бесплодие. Ни единого живого сперматозоида. Шансов на естественное зачатие ноль. На протоколы с его материалом — тоже ноль. Только донорские программы.
В кабинете стало слышно тиканье дешёвых настенных часов.
Татьяна повернулась к свекрови.
Валентина Гавриловна сидела выпрямившись, вжав подбородок в воротник. Глаза её метались по углам, но во взгляде не было вины — только злобная ярость пойманного за руку вора.
— Вы знали? — спросила Татьяна.
Свекровь вскочила, сжав кулаки.
— А что я должна была сделать?!
— Сказать тебе, чтоб ты хвостом крутанула и сбежала к первому встречному кобелю?! Сказать, что мой единственный сын бракованный?!
— Мама, помолчи… — простонал Константин, сползая по спинке стула и пряча лицо в ладонях.
— Не помолчу!
— Я за тебя боролась! Ты одна опора у меня!
— Да, знала! И он знал прекрасно! И что с того?! Жили бы по-человечески, дачу до ума довели, машину вторую взяли! Так нет же, втемяшилось ей в башку — роди да роди! Все нервы парню истрепала своими графиками!
— Гражданка Белозёрова, — вмешался доктор Нестеров, с сухим стуком закрывая архивный журнал.
— Вы одиннадцать лет назад на коленях у меня в ординаторской стояли. Плакали, умоляли написать в акте липовую причину, чтобы семью не позорить. Я отказался от подлога. Вы клятвенно обещали, что покажете заключение будущей жене до загса!
— Обещала она, — проговорила Татьяна.
В голове одна за другой всплывали картины прожитых лет.
Бесконечные очереди в консультациях к семи утра, чтобы успеть до диспетчерской смены на аварийке. Колючий холод смотровых кресел. Дикие боли внизу живота после биопсии, когда темнело перед глазами. Слёзы в ванной под шум воды из крана, когда очередной тест оказывался пустым.
Вспомнились майские праздники в деревне у свекрови. Как Валентина Гавриловна громко, при соседях за столом, вздыхала над тарелкой:
«Ешь, Танька, налегай. Может, хоть мяса нагуляешь, а то тощая как щепка, потому и нутро пустое. Грехи твои тебя держат, молиться надо истовее».
А Константин сидел рядом. Наворачивал картошку с мясом, поддакивал матери и вечером, обнимая Татьяну за плечи, ласково нашептывал: «Ничего, зайка, я тебя и такую люблю, дефективную. Не брошу же я тебя из-за этого».
— Вы оба знали, — повторила Татьяна.
Она не кричала. Слова звучали сухо и раздельно.
— Костя?
Муж сидел сгорбившись, не отнимая рук от лица.
— Тань… ну я боялся, — донеслось из-под ладоней невнятное бормотание.
— Ты же на первом свидании сказала, что без детей семьи не представляешь. Куда бы я пошёл? Мать сказала: женись, баба привяжется — никуда не денется. Думали, потом усыновим кого-нибудь под шумок, скажем, что сами родили…
— Под шумок?
Она посмотрела на мужа сверху вниз. Перед ней сидел совершенно чужой человек.
— Десять лет, — произнесла Татьяна в пространство кабинета.
— Десять лет вы надо мной издевались. Ты смотрел, как меня на скорой увозили после стимуляции, и спокойно ел свои котлеты.
— А ты на него голос не повышай! — окрысилась Валентина Гавриловна, делая шаг к невестке.
— Святая нашлась! Другие бабы терпят и молчат в тряпочку! Мой сын тебя пальцем не тронул, зарплату до копейки отдавал!
— На мою зарплату диспетчера мы жили, пока твой сын долги за разбитые машины закрывал, — ответила Татьяна.
— И квартира куплена на деньги от продажи родительского дома в посёлке.
Татьяна достала из кармана синий смятый талон с номером очереди и положила на стол прямо поверх своих выписок.
— Доктор Нестеров.
— Поставьте на этом бланке официальную отметку об отказе в квоте по причине абсолютного мужского фактора. И выпишите архивную справку.
— Справку подготовят через полчаса в приёмной главного врача, — кивнул доктор.
— Печать поставлю гербовую.
— Не смей брать бумагу! — взвизгнула свекровь, бросаясь к столу.
— Позор на всю родню! Я жалобу на вас накатаю! В прокуратуру пойду! Врачебная тайна!
Доктор Нестеров нажал серую клавишу на пульте селектора.
— Охрана, третий этаж, триста четырнадцатый. Проводите гражданку на выход.
Татьяна развернулась и зашагала по коридору.
Константин вскочил, едва не свалив стул, и бросился следом.
— Таня, стой! Погоди!
— Давай дома всё обсудим! Мы же десять лет вместе! Я на всё согласен — на донора, на детдом, на что хочешь! Я вторую работу найду!
Очередь провожала их ошарашенными взглядами. Женщина в оранжевом платке привстала со стула, жадно ловя каждое слово.
Они спустились по широким ступеням поликлиники на улицу. Моросил мелкий осенний дождь. По серому асфальту размазывало прелые тополиные листья.
Татьяна остановилась у чугунной ограды.
— Домой ты не поедешь, — сказала она, глядя прямо в красные глаза мужа.
— В смысле?
Константин растерянно заморгал, капли дождя стекали ему по лбу.
— Тань, ты чего? Куда я пойду?
— К матери, — ответила она.
— В её однушку на Первомайской. Даю тебе ровно два часа, пока я забираю выписку и добираюсь на троллейбусе. Чтобы вещей твоих в квартире не было.
— Таня, побойся бога! — подбежала запыхавшаяся Валентина Гавриловна, путаясь в полах синего пальто.
— У меня хрущёвка! У меня давление скачет! Куда я взрослого мужика посажу?!
— Хоть на балкон, — бросила Татьяна, направляясь к остановке.
— Вы же семья. Вот и живите вдвоём. Вы идеально спелись.
— Дрянь неблагодарная! — понеслось ей в спину с крыльца.
— Бросила мужика из-за ерунды! Да кому ты нужна в тридцать три года, пустоцветка бракованная! Мы Костеньке молоденькую найдём, а ты на коленях ещё приползёшь!
Татьяна не обернулась. Подошёл сорок второй троллейбус, с шипением выпустил воздух из пневмосистемы. Она поднялась на площадку, приложила проездной к валидатору и встала у запотевшего окна.
Впервые за десять лет не нужно было высчитывать дни по календарю. Не нужно было просыпаться в шесть утра, чтобы пить гормональные капли. Не нужно было чувствовать себя виноватой за чужую ложь.
Через сорок минут Татьяна подошла к своему дому.
Она поднялась на четвёртый этаж. В прихожей стояла тишина, только из спальни доносились шорохи.
Константин сидел на краю кровати. На полу стояла старая спортивная сумка, набитая свитерами и джинсами. Он не торопился, перебирая зарядные провода на тумбочке.
Увидев жену, он вскинул голову:
— Ты серьёзно, что ли? Из-за старой медицинской бумажки выставишь меня на улицу?
— Собирайся, Костя. Время идёт.
Муж резко поднялся, швырнув моток проводов в сумку.
— Да если б я тебе рассказал тогда, ты бы со мной даже разговаривать не стала!
— Ты на детях помешана была! Я семью спасал!
— Ты спасал свою шкуру, — ответила Татьяна.
— Ты смотрел, как я загибаюсь от уколов, и молчал.
— Мать была права, — огрызнулся Константин, натягивая куртку.
— Ты жестокая. Ни капли жалости в тебе нет. Думаешь, мне сладко было? Думаешь, приятно чувствовать себя неполноценным?
— А мне приятно было десять лет слушать, какая я дефективная?
Константин скривил рот, но промолчал.
— Я в эту квартиру тоже вкладывался! — выкрикнул он, застёгивая молнию на сумке.
— Обои в зале кто клеил? Плитку в санузле кто перебирал? Я десять лет жизни на этот дом положил! Имею право остаться, пока развод не оформим!
— Деньги на плитку давала моя мать перед смертью, — напомнила Татьяна без тени злости.
— А твои разбитые бамперы и штрафы мы закрывали с моих ночных дежурств в водоканале. Так что сумку на плечо — и на выход.
Константин вперил в неё злобный взгляд, надеясь увидеть слабину или привычные слёзы. Но Татьяна стояла в проёме не шевелясь.
Муж подхватил сумку, протиснулся мимо неё в коридор, грузно протопал к порогу и шагнул на лестничную площадку.
Татьяна заперла замок на два оборота.
В коридоре осталась идеальная чистота. Никаких чужих вещей на крючках, никаких вечных банок с настойками от свекрови.
Прошло четыре месяца.
Развели их тихо и без проволочек: детей не было, добрачное жильё разделу не подлежало, а старенькую машину Константин забрал себе без споров. На слушание он даже не явился, передав согласие через канцелярию.
Как рассказала бывшая соседка по дому, Валентина Гавриловна развернула во дворе бурную пропаганду. Теперь она каждое утро восседала на скамейке возле своего подъезда в неизменной янтарной броши и со слезой вещала местным бабушкам:
«Ой, бабы, какую гадину мы пригрели! Мой Костенька десять лет её на руках носил, на заводе здоровье подорвал, спину сорвал. А как только парень захворал — выставила вон среди бела дня! Ни совести у девки, ни креста. Ничего, бог шельму метит. Мы Костеньке молоденькую найдём, с покладистым характером, домашнюю!»
Татьяна слушала этот рассказ по телефону, помешивая суп на плите, и только усмехнулась.
Люди не меняются. Свекровь так и останется непогрешимой страдалицей, а тридцатичетырёхлетний Константин будет послушно чистить картошку на крошечной маминой кухне и выносить помойное ведро под её бесконечные поучения.
А Татьяна на прошлых выходных вызвала маляров и заново отделала стены в прихожей. Выбрала светлый оливковый оттенок — просто потому, что этот цвет нравился ей самой, и спрашивать разрешения больше было не у кого.
