— Перепиши свою половину дедушкиной квартиры на Вадима. Насте нужно ехать в клинику в Израиль, у них последняя надежда. А вы молодые, еще заработаете, — свекровь, Татьяна Васильевна, ровным голосом произнесла эти слова, пододвигая к моему мужу Игорю бланк отказа от наследства.
Я замерла в дверях кухни с бутылочкой в руке.
У Игоря есть старший брат Вадим. Он женат на Насте уже десять лет, и последние шесть они безуспешно пытаются завести ребенка. Было два дорогих ЭКО, оба неудачные. А мы с Игорем поженились полтора года назад, и у нас практически сразу родился Ярик. Ребенок был запланированным, желанным, но свекровь с самого начала назвала мою беременность коротким и грязным словом «залетела».
Дальше начался тихий абсурд.
— Мариночка, ты только Насте на глаза со своим животом не показывайся, — шептала мне свекровь на семейных посиделках. — Ей больно на тебя смотреть. У нее горе, а ты тут ходишь, сияешь.
В итоге нас с Игорем планомерно вычеркнули из жизни семьи. Нас не позвали на Новый год. На юбилей свёкра попросили приехать в другой день, отдельно. Нас не пригласили на 23 Февраля и 8 Марта. А в апреле, когда родители мужа отмечали тридцатипятилетие брака, свекровь прямо сказала Игорю: «Приходи один, Марине на девятом месяце тут делать нечего, Настю только расстраивать».
Игорь тогда из принципа не пошел. Свекровь звонила мне вечером, кричала в трубку, что я бессовестная эгоистка, сломала праздник и не сочувствую чужой беде.
Но я искренне сочувствовала Насте, писала ей поддерживающие сообщения, предложила даже стать крестной для нашего малыша. В ответ игнор. А недавно от родственников я узнала, что Настя устроила истерику, когда родился наш здоровый Ярик. Она буквально кричала матери: «Она не заслужила здорового ребенка! Даже не мучилась, пальцем не ударила, а я шесть лет по операционным ползаю!»
Оказывается, я должна была просить прощения за то, что родила сына.
И вот теперь это психологическое обесценивание обрело вполне конкретные финансовые очертания.
Дедушка оставил Игорю и Вадиму двухкомнатную квартиру в спальном районе. Мы с Игорем планировали продать её, забрать свои два с половиной миллиона и полностью закрыть нашу ипотеку, за которую сейчас отдаем по сорок пять тысяч рублей в месяц. С грудным ребенком на руках эти деньги для нас огромная нагрузка.
Но Татьяна Васильевна решила всё за нас.
— Мама, ты серьезно? — Игорь уставился на бланк отказа. — Мы продаем эту квартиру, чтобы закрыть свой долг банку. У нас ребенок родился, нам тяжело.
— Твой ребенок сыт и здоров! — свекровь повысила голос. — Вы получили всё легко, без мучений! А Вадиму с Настей нужно платить за лечение. Если они сейчас не уедут в Израиль, Настя окончательно сойдет с ума. Неужели тебе не жалко брата? Квартира должна достаться им целиком. Они её продадут и оплатят клинику.
— А мою семью тебе не жалко?
— Ты мужик и заработаешь! А твоя Марина пусть не зарится на чужое. Пришла в нашу семью и сразу права качать вздумала? Подписывай, Игорь. Это твой долг перед братом.
Я вошла в комнату и забрала бумагу со стола.
— Ничего он подписывать не будет, Татьяна Васильевна, — Эта доля: безопасность нашего сына. И мы не собираемся оплачивать очередное ЭКО вашей Насти за счет будущего собственного ребенка.
Свекровь вскочила со стула. Её аккуратная прическа растрепалась, глаза горели яростью:
— Да ты кто такая, чтобы мне перечить?! Залетела, привязала парня ребенком, а теперь миллионы делишь? Из-за тебя, дряни, мой старший сын без наследников останется! Настя из-за твоей жадности слезами заливается!
— Насте нужно лечить голову у психотерапевта, а не обвинять меня в своих проблемах, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Забирайте свои ключи и уходите.
На следующий день, пока Игорь был на работе, в нашу дверь позвонили.
Я открыла, на пороге стояли свекровь и Вадим. Лицо брата мужа было злым.
— Где Игорь? — резко спросил Вадим, пытаясь протиснуться в коридор.
— На работе, что вам нужно?
— Мы поговорили с юристом. Если вы не откажетесь от доли добровольно, мы подадим иск в суд. Докажем, что Вадим ухаживал за дедушкой в последние годы, а Игорь вообще не появлялся. Мы отберем у вас эту долю по закону, и вы не получите ни копейки!
Я попыталась закрыть дверь, но Вадим придержал её плечом.
Громкий, испуганный плач Ярика из детской. Ребенок проснулся от их криков.
— Убери руку от двери, Вадим.
— Из-за тебя моя жена жить не хочет! Твой выродок орет, а у нас пустота в доме! Ты забрала наше счастье, отдавай деньги!
— Кто тут выродок? — раздался голос за их спинами.
Из лифта вышел Игорь, вернулся с работы раньше. Его лицо было каменным, кулаки сжаты. Подошел к брату вплотную, и Вадим отступил на шаг, убирая руку от нашей двери.
— Игорь, сынок, мы просто поговорить… — залепетала свекровь.
Игорь молча вырвал папку из её рук.
Сухой, резкий треск рвущейся плотной бумаги.
Он разорвал бланк отказа на мелкие части и швырнул обрывки под ноги Вадиму.
— Чтобы я вас здесь больше не видел. Квартиру дедушки мы выставляем на продажу через суд. Свою долю заберем до копейки. И если ты, Вадим, или ты, мама, еще хоть раз приблизитесь к моей жене или сыну — я напишу заявление в полицию об угрозах и вымогательстве. Убирайтесь.
Свекровь зашлась в истеричном плаче, Вадим что-то кричал про семейное предательство, но Игорь просто закрыл дверь.
В коридоре стало тихо. Игорь подошел ко мне, крепко обнял и прижал к себе. В комнате продолжал плакать Ярик. Мы зашли в детскую вместе.
…Прошел год.
Дедушкину квартиру мы продали через суд. Свою долю — два с половиной миллиона — получили полностью. Этими деньгами мы закрыли большую часть нашей ипотеки. Теперь наш платеж составляет всего двенадцать тысяч рублей в месяц вместо сорока пяти. Мы наконец-то дышим свободно, покупаем сыну всё необходимое и не считаем копейки до зарплаты.
С семьей мужа мы не общаемся вообще. Вадим и Настя так и не родили ребенка, они до сих пор обвиняют нас во всех своих бедах и рассказывают родственникам, какая я «жадная тварь, обобравшая несчастную бесплодную женщину».
Но мне всё равно. Я смотрю на своего здорового, улыбающегося годовалого сына и знаю: я всё сделала правильно. Мой ребенок не должен платить за чужие несчастья. А его будущее — это единственное, что я обязана защищать всеми силами.
