– Ой как хорошо у вас тут, как уютно, – запричитала с порога свекровь, Евдокия Васильевна.
Она заранее предупредила, что приедет в гости и Лиза навела порядок, чтобы и пылинки в доме не было.
– Проходите, Евдокия Васильевна, – сказала Лиза, улыбаясь, – Василек с работы через час придет. Его подождем, или вы сейчас поужинаете?
Она говорила, а сама косилась на большие чемоданы свекрови. Слишком большие для «погостить на пару дней».
– Ой, ну чего же ты меня так величаешь? – Женщина сняла ветровку и тяжело опустилась на пуфик, смахнув пот со лба, – зови меня мамой, Лизок, раз вошла в нашу семью.
Лиза замерла, но возражать не стала. Все равно ведь мать мужа уедет скоро. Она кивнула, а свекровь продолжила:
– Да не особо я голодная, в поезде перед прибытием поела плотно, а вот прилечь бы не мешало. Где тут можно отдохнуть?
Она скинула сандалии и Лиза обратила внимание на ее запылившиеся ноги.
– Может, душ примете, пока я приготовлю вам место для отдыха?
– Да нет, – махнула женщина рукой, – я ж до отъезда в бане мылась, а прошло всего три дня, а завтра уже можно будет и в душ.
Лиза еще раз покосилась на ее ноги, но не стала спорить. Она сняла с дивана белый пушистый плед и постелила старый, который они с мужем брали на пикник, его не жалко, если замарает.
– Вот тут вам удобно будет, – сказала Лиза и ушла на кухню, добавив, – располагайтесь, не буду мешать.
Первое впечатление от знакомства со свекровью было не очень приятным. Евдокия Васильевна отказалась приезжать на свадьбу к сыну. Даже обижалась какое-то время, она-то давно рассчитывала, что Васёк вернется после обучения, женится на их соседке Нюрке. Она хоть и старше на пять лет, но Евдокию почитала, да и сын бы помогал, а он тут встретил эту городскую фифу и решил остаться. Лиза даже удивилась, когда мать супруга сообщила, что приедет в гости.
Она остановилась у кухонного окна, и буквально подпрыгнула через пару минут, когда телевизор заорал неожиданно и на полную громкость.
«Ничего, – подумала Лиза, прикусив губу. – Человек с дороги, нервничает. В деревне, наверное, все телевизор врубают на полную катушку – там соседей нет, некому жаловаться. Или она просто устала и не сообразила, где тут кнопка громкости».
Она подошла к двери зала на цыпочках, бесшумно толкнула дверь и заглянула в щёлку. Евдокия Васильевна развалилась на том старом пледе. В телевизоре шло ток-шоу – какие-то женщины в ярких, блестящих блузках выясняли отношения, одна кричала на другую, ведущий подливал масла в огонь, звучал закадровый смех.
Голос ведущего и женские визги смешивались в такой какофонии, что Лиза не разбирала слов – только общий шум, который давил на голову.
Она сделала шаг в сторону зала, решив, что сейчас вежливо, очень вежливо попросит сделать потише, но в этот момент свекровь сама выключила звук и крикнула:
– Лизок! А у вас тут батареи стучат, что за безобразие? У меня тут самое интерсное пошло, а они гремят!
Лиза замерла в коридоре, и ей потребовалось мгновение, чтобы осознать: это сосед снизу стучал по трубам.
– Это соседи, – выдавила Лиза, – Им, наверное, громко слишком.
– А пусть не подслушивают! – фыркнула Евдокия Васильевна, и звук вырос до прежнего, оглушительного уровня.
Лиза вернулась на кухню, налила себе стакан холодной воды из фильтра и выпила залпом – ей казалось, что внутри всё горит от стыда и злости. Она поставила стакан на стол и начала нарезать овощи для салата. Нож в руке дрожал, и она несколько раз едва не порезалась. Звук телевизора пробивался сквозь стену, и она слышала, как свекровь комментирует каждую сцену:
– Ах ты, кypва бесстыжая! С чужим мужиком в койку, а муж-то в командировке. И как таких земля носит? Вот у нас в деревне за такое бы… Ой, да ты глянь, как она ему глазки строит! А он, дypaк, ведётся!
Громкий, раскатистый смех свекрови долетал до кухни вместе с закадровым хохотом телезрителей.
Ровно через час послышался звук из прихожей. Лиза услышала, как муж возится с замком, как он ставит на пол свой рабочий портфель, как вздыхает устало, но с облегчением. Она вышла из кухни с дежурной улыбкой. Василий молча обнял её, чмокнул в щёку, и пошёл к матери.
– Сынок! – заголосила Евдокия Васильевна, вскакивая с дивана. Она бросилась к нему, обхватила его за плечи, прижала к себе так, будто не видела годы. – Васек, сыночек мой! Ох, похудел ты, бледный такой! Глаза ввалились! Кормят тебя, видать, не по-людски, совсем заморили. Ну ничего, мама приехала, сейчас я тебя откормлю.
Лиза накрыла на стол. Она вынесла лёгкий ужин – запечённую с лимоном спаржу, креветки, обжаренные в чесночном масле до золотистой корочки, салат из рукколы, пармезана и кедровых орешков. Всё выглядело как картинка из кулинарного журнала.
Василий сел за стол, потёр руки, довольно улыбнулся. Но свекровь уставилась на тарелки так, будто ей подали полный поднос тараканов в соусе.
– Это что? – шокировано спросила она, подцепив вилкой зелёный стебель. – Трава, что ли? Лиза, ты серьёзно? Ты этим собралась мужа кормить?
– Мам, это спаржа, – сказал Василий. – Это очень полезно и вкусно. Лиза хорошо готовит, ты попробуй.
– Тьфу! – Евдокия Васильевна демонстративно отодвинула тарелку, почти столкнув её с края стола. – Где картошечка с лучком? Где сало с прожилками? Где огурчики солёные?
Она встала, подошла к своей сумке, которую оставила у стены, и начала с грохотом вытаскивать банки.
– Я вон, в дорогу брала – все свое, с огорода, с укропчиком, с чесночком. А ты, Лизок, видно, мужа-то голодом моришь. Он весь день на работе, пашет, а тут… водоросли какие-то.
Она водрузила на стол банку с солёными огурцами, и пакет с салом, нарезанным толстыми розовыми ломтями.
– Я вегетарианка, Евдокия Васильевна, – спокойно сказала Лиза, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. – Я не ем мясные продукты. Для Васи я готовлю курицу или рыбу, он сам выбирает, что ему хочется. Но сегодня я думала, что вы устали с дороги, и приготовила лёгкий ужин.
– Ой, да что ты мне рассказываешь! – свекровь махнула рукой. – Мужику нужен борщ наваристый, чтоб ложка стояла, холодец с хрящичками, еда должна быть, чтоб жир с губ стекал. А ты ему – травку с орешками. Ну ничего, – она хитро прищурилась, – я тебя научу. Завтра же возьмусь за обучение. Будешь ты у меня и шкварки жарить, и ножки свиные вываривать, и сало солить – всей деревне на зависть.
Лизу передёрнуло – настолько ярко она представила студенистую массу холодца, сальные шкварки, шипящие на сковороде, и жир, разлетающийся по всей кухне. Её желудок сделал кульбит, и она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Но она смолчала, только кивнула и села на свой стул, пододвинув к себе тарелку со спаржей.
За ужином Евдокия Васильевна не умолкала ни на минуту. Она переключилась на Нюрку – ту самую соседку, которую прочила в невестки.
– А Нюрка-то до сих пор одна, – тараторила свекровь, щедро намазывая ломоть чёрного хлеба сливочным маслом. – Плачет, бедная, по тебе, Васенька. Я ей говорю: «Нюр, забудь ты его, уехал наш Васек, городским стал». А она вздыхааает. Ей ведь уже за тридцать давно, а она всё в девках, тебя ждёт. И ведь могла бы наша семья породниться, да? Она бы и корову доила, и огород полола, и меня б почитала – не то что эти… – свекровь покосилась на Лизу с явным пренебрежением, – городские фифочки, которые спаржу жрут.
Лиза почувствовала, как её лицо заливается краской. Она опустила глаза в тарелку.
– Мам, ну хватит, – сказал Василий, – Лиза моя жена, и я её люблю. Ты приехала в гости, так давай наслаждайся, отдыхай, а не сравнивай и не обсуждай. Нюрка осталась в прошлом, мы с Лизой строим наше будущее.
Лиза посмотрела на мужа. Она видела, как его плечи напряглись, как он сжал вилку – он защищал её, но делал это через силу, будто переступал через себя. А свекровь только рассмеялась.
– А я и наслаждаюсь, – сладко пропела она, – я рада, что ты устроился, сыночек. Квартира и правда шикарная – видно, что денег куры не клюют. И жена, видать, умница: порядок навела, даже паутин в углах нету. Только вот ужин, – она снова кивнула на тарелку Лизы, – это не еда. Но ничего, завтра мы это исправим. Я тебя научу, Лизок. Из тебя будет толк, если не станешь упрямиться.
Лиза медленно поднялась из-за стола. Она чувствовала, как голова начинает кружиться – от запаха сала, от криков телевизора, от напора свекрови.
– У меня голова болит, – сказала она, почти не соврав. – Я пойду, прилягу.
Она ушла в спальню, закрыла за собой дверь и села на кровать, обхватив колени руками. «Терпи, – приказала она себе. – Она через пару дней уедет. Сказала же – на два дня. Надо просто перетерпеть»
Следующее утро началось в пять часов. Лиза почти не спала – она ворочалась с боку на бок, слушая, как свекровь в гостиной храпит с таким звуком, будто в комнате работает старый трактор.
В пять утра храп прекратился. Послышался скрип дивана, затем шаги в направлении кухни. Лиза притворилась спящей, натянув одеяло до подбородка, и затаила дыхание. Она слышала, как открывается холодильник, как гремят кастрюли, как льётся вода из крана.
В половине шестого Лиза не выдержала. Она накинула халат, встала, прошлёпала босыми ногами по коридору и заглянула на кухню. На плите шипела сковорода, в которой плавали куски сала и картошка толстыми ломтями. Свекровь стояла у плиты в ночной рубашке, с лопаткой в руке.
– Доброе утро, – хрипло сказала Лиза, – Вы что делаете?
– Завтрак готовлю, – не оборачиваясь, ответила Евдокия Васильевна. – Нормальный завтрак, чтоб мужик наелся и на работу пошёл бодрым. Ты, видать, не умеешь, так я покажу. Садись, не стой столбом, как неродная.
Через несколько минут перед Лизой водрузилась тарелка – полная, доверху, с жареной картошкой, с кусками сала, с поджаренной до хруста корочкой. Сверху свекровь положила два ломтя хлеба, щедро намазанных маслом.
– Ешь, – приказала она, садясь напротив и наливая себе чай. – Ты худая, как щепка. Ни ребёнка не родишь в таком состоянии, ни мужа не удержишь. И нечего на меня так смотреть, я тебе добра желаю.
Лиза смотрела на тарелку, и её желудок сжался в тугой узел. Она медленно, с усилием, произнесла:
– Я не ем сало. Я вообще не ем жирное. И хлеб с маслом я тоже не ем.
Свекровь поставила чашку на стол с таким грохотом, что чай расплескался. Она опёрлась руками о стол и нависла над Лизой, как коршун над добычей – её глаза сузились, губы поджались, и в голосе зазвенела обида.
– Это ты не уважаешь мать мужа, – сказала она, чеканя каждое слово. – Я старалась, встала ни свет ни заря, чтобы вас покормить. А ты нос воротишь, будто я тебе отравы подала. В моей семье все ели, что давали, и спасибо говорили. А ты – городская неженка. И как мой Василек с тобой живёт — ума не приложу.
Лиза почувствовала, как к горлу подступает ком. Она встала из-за стола, и сказала:
– Мне нехорошо. Я пойду.
– Ну и ладно, – процедила Евдокия Васильевна, – уж я-то знаю, что мужику нужно. Васенька мой всё съест, он не привередливый, он с детства к деревенской еде привык. Не то что ты.
Из спальни вышел Василий – заспанный, взлохмаченный, в пижамных штанах. Он потянулся, зевнул, а когда увидел сцену на кухне, его лицо вытянулось.
– Мам, ну зачем ты с утра скандал устраиваешь? – сказал он, пытаясь сохранить миролюбивый тон. – Лиза не ест мясо, ты же знаешь. Она вообще по-своему питается, это её право. Зачем на неё давить?
– Я не давлю, – отрезала мать, – я учу. Потому что у тебя, сынок, жена без царя в голове.
– Мама, хватит, – повторил Василий, но в его голосе не было уверенности. – Лиза, ты иди. Я сам поговорю.
Лиза вышла в коридор, прислонилась к стене. «Временно, – сказала она себе, прикрывая глаза. – Это временно. Я выдержу».
Прошло две недели. Четырнадцать дней. Лиза вела внутренний подсчёт, каждый вечер она мысленно зачёркивала очередной день и думала: ещё один. Сколько еще осталось? Неизвестно.
За эти две недели Лиза превратилась в тень самой себя. Она вставала в шесть утра, потому что свекровь, привыкшая дома просыпаться с первыми петухами, уже гремела посудой на кухне, и если Лиза не выходила, та нарочно начинала стучать сковородками и кастрюлями с такой силой, что, казалось, будила всех соседей в подъезде.
Лиза готовила теперь то, что требовала свекровь – хотя бы для Василия, чтобы не слышать бесконечных упрёков, что она «не кормит мужа». Она научилась варить борщ с мясом, она жарила котлеты, она даже попыталась сварить холодец – но когда увидела, как в кастрюле плавают свиные ножки, хрящи и жилы, она выбежала из кухни и надолго заняла санузел. Свекровь увидела это и только фыркнула:
– Неженка. Ну ничего, привыкнешь.
Лиза пыталась говорить с Василием:
– Вася, она не уезжает. Ты обещал, что это на два дня. Прошло две недели. Когда? – Но он начинал отводить глаза, и бормотать:
– Ну, Лиз, она же скучала. Она же мама.
И Лиза смотрела на его виноватое лицо и чувствовала, как внутри все закипает. Но она не давала эмоциям выйти. Она сжимала кулаки, сжимала зубы, выдыхала и произносила:
– Ясно. Значит, ты сам не знаешь, когда она уедет.
И Василий молчал.
Тот вечер, когда всё рухнуло, начался мирно. Лиза ждала Алёнку – свою лучшую подругу, с которой они не виделись полгода. Алёнка моталась по командировкам, строила карьеру, жила в постоянном движении, и вот наконец вырвалась в родной город на три дня.
Лиза готовилась к встрече, как к празднику. Она заказала суши с овощами, достала из холодильника бутылку белого полусухого. Она даже сделала лёгкий макияж, хотя последние две недели почти не красилась. Она мечтала о том, чтобы хоть один вечер побыть собой – той Лизой, которая смеётся, которая говорит о чём-то лёгком, которая не варит борщ и не слушает рассказы о Нюрке.
Алёнка пришла в семь часов. Она обняла Лизу так крепко, что у той перехватило дыхание, и затараторила, рассказывая о своих делах.
Они устроились на кухне – подальше от гостиной, где Евдокия Васильевна смотрела телевизор. Свекровь на этот раз не врубила звук на полную – видимо, из вредности хотела подслушивать, о чём говорят девчонки. Но Лиза решила не обращать внимания. Сегодня – её вечер. Она имеет право на это.
Они ели суши, смеялись. Алёнка забавно рассказывала о своём ухажёре, и Лиза смеялась так громко и искренне, как не смеялась уже очень давно. Ей казалось, что она снова дышит полной грудью. Она чувствовала, как напряжение последних недель отпускает, как плечи расправляются.
Они так увлеклись, что не заметили, как пролетело два часа.
Василий был в душе – он пришёл с работы уставший и сразу пошёл мыться, чтобы не мешать женскому разговору. И в этот момент дверь в кухню с грохотом распахнулась. На пороге стояла Евдокия Васильевна в ночной фланелевой сорочке, на голове — бигуди. Её губы были плотно поджаты, глаза горели холодным огнём, и она переводила взгляд с Лизы на Алёнку и обратно.
– Лизка! – рявкнула она, – Чтоб подруг твоих тут больше не было! Встречайся с ними на нейтральной территории! А в этом доме – ни-ни! Поняла?! Муж с работы пришел, а у нее тут посиделки, видите ли…
Лизу обдало ледяным ветром. Она смотрела на свекровь, и вдруг осознала, что внутри неё больше нет страха. Нет желания угодить.
Она медленно встала, отодвинув стул. Поправила халат, выпрямила спину, расправила плечи. И, глядя свекрови прямо в глаза, подбоченилась – точь-в-точь как сама Евдокия Васильевна, когда собиралась учить жизни. Она сделала шаг вперёд, и её голос зазвучал громко и чётко, без единой запинки:
– Мама, а вы берега-то не попутали?
Свекровь опешила. На её лице промелькнуло удивление – такое искреннее, будто она увидела, как дерево заговорило. Она ожидала привычного Лизкиного «ой, простите, я больше не буду» или виноватого взгляда, но Лиза стояла перед ней, как скала, и в её глазах плясали искры.
– Это ты мне? – переспросила Евдокия Васильевна, – Ты мне, coплячкa городская, смеешь перечить? Квартира эта – моего сына! Он пахал как проклятый, на двух работах! А ты пришла и уселась на всё готовое, как царевна! Если я захочу, я тебя отсюда выгоню – поняла? И подружку твою вместе с тобой!
Лиза рассмеялась.
– Ой, не могу! – выдохнула Лиза, утирая выступившие от смеха слёзы. – Выгонять меня из моей собственной квартиры? Слушайте, Евдокия Васильевна, вы вообще в курсе, что эту квартиру мне бабушка с дедом подарили, когда я школу окончила? Я здесь живу с восемнадцати лет. Я здесь каждый угол знаю, каждую щербинку на паркете. Так что если кто-то может кого-то отсюда выгнать – то уж точно не вы!
Свекровь побледнела, с её лица сошёл весь румянец. Она схватилась за дверной косяк, и закричала:
– Врёшь! Врёшь, зapaза такая! Васек сам говорил, что квартиру купил! Он деньги зарабатывал, я знаю! Он мне всё рассказывал!
– Тогда он вам соврал, – спокойно сказала Лиза, – Спросите у него сами.
В коридоре показался Василий, с мокрыми волосами, и застыл на месте, как каменное изваяние, поглядывая то на мать, то на жену.
– Сынок! – бросилась к нему Евдокия Васильевна. – Скажи ей! Скажи, что квартира твоя! Что ты купил её! Выгони их обеих, сию секунду!
– Мам… – выдавил он, – Мам, я…
– Ты что тут мямлишь?! – закричала свекровь, схватив его за плечо и встряхнув так, что он покачнулся. – Скажи, что квартира твоя! Это ведь правда, да? Да?!
И Лиза вдруг поняла всё. Она увидела, как напряглись плечи Василия, как он съёжился под материнской рукой, как его глаза бегали, как он не мог вымолвить ни слова. И она поняла – он врал. Всё это время врал матери про квартиру, про деньги, про свои успехи. Врал, чтобы она гордилась им, чтобы не считала неудачником. Он создал целую легенду, целый воздушный замок, и теперь этот замок рушился у него на глазах.
– Вася, – тихо сказала Лиза, – отвези маму на вокзал. Купи билет. Она загостилась, пора и честь знать. Прямо сейчас.
Василий вздрогнул, перевёл на неё глаза, и в этом взгляде была отчаянная мольба. Он шагнул к ней, отвёл в спальню, плотно закрыл дверь и зашептал:
– Лиз, пожалуйста, прошу тебя, подыграй. Только раз. Я тебя умоляю. Я врал ей, что купил квартиру, что всё у меня круто, чтобы она не расстраивалась, что я уехал. Она только из-за этого и простила меня – что я якобы таких высот добился. Если она узнает правду – она меня со свету сживёт. Она меня проклянёт, она отречётся от меня! Лиз, ну пожалуйста, скажи ей, что ты пошутила, что мы вместе покупали, что ты оговорилась…
– Не собираюсь я поддерживать твою ложь, Вася, – сказала она, – Я уже две недели терплю твою мать. Я молчала. Я проглотила всё, что она мне сказала. Но сейчас – всё. Хватит. Я больше не буду играть в твои игры.
Василий выпрямился, и в его голосе вдруг появились твёрдые нотки:
– Ну тогда и я уйду! – выкрикнул он. – Если тебе плевать на мои отношения с матерью, если ты не хочешь поддержать меня – я уйду вместе с ней! Поняла?!
Лиза скрестила руки на груди.
– А это пожалуйста, – сказала она. – Уходите. Прямо сейчас. Я не буду вас держать.
Они собрались за двадцать минут. Евдокия Васильевна ничего не понимала – она металась по коридору, кричала, что сын не имеет права уходить из собственной квартиры, что это они должны убираться, что она вызовет полицию. Но Василий только бормотал, хватая вещи:
– Мам, я тебе всё объясню, пойдём, пойдём, не здесь…
Он натянул джинсы, закинул в небольшую сумку свои вещи, документы. И всё это время он искоса поглядывал на Лизу, стоявшую в дверном проёме с каменным лицом. Он ждал, что она передумает, что она бросится к нему, обнимет, начнёт умолять остаться. Он был уверен, что она не даст ему уйти, ведь они любили друг друга, ведь они строили планы, ведь она не могла просто так выбросить два года их отношений.
Но Лиза стояла, как каменное изваяние, и только когда они уже взялись за ручку входной двери, она произнесла:
– Ключи оставь.
Василий вытащил связку с ключами, положил на тумбочку, и дверь за ними закрылась.
Алёнка, до этого сидевшая как мышка и не смевшая ни слова проронить, выдохнула.
– Ничего себе, – сказала она, качая головой. – Интересно, что он ей сейчас объяснять будет?
Лиза усмехнулась:
– Пообещает жениться на Нюрке, и мама успокоится. Он всегда подыгрывает ей, только бы мама не обиделась.
Они переглянулись и рассмеялись.
Лиза смотрела на закрытую дверь и понимала, что её хрупкий брак только что рассыпался буквально вдребезги. И она не знала, жалеть ей об этом или радоваться. Может быть, и то, и другое одновременно.
На следующее утро телефон зазвонил в девять часов. Василий. Лиза подождала, пока он прозвонит три раза, потом взяла трубку.
– Лиз, мы пока не уехали, – сказал он. – И мы подумали… если ты согласишься переписать на меня половину квартиры и примешь мою маму как положено, с уважением – мы вернёмся. Я дам тебе шанс всё исправить. Ты же сама понимаешь, что без меня тебе будет трудно…
Лиза взяла кружку, налила себе свежего кофе, отпила глоток, чувствуя, как горечь распространяется по языку, и произнесла без всякого выражения:
– Вася, на развод я подам сама. Счастливого вам с мамой пути.
Она нажала «отбой», заблокировала номер и поставила телефон на беззвучный режим. Потом допила кофе, поставила чашку в раковину, подошла к окну и распахнула его настежь.
В комнату ворвался свежий утренний воздух, с запахом влажного асфальта и зелени, с шумом просыпающегося города, и Лиза вдруг почувствовала, что впервые за две недели может дышать свободно. Без криков, без лжи, без роли примерной невестки.
За окном начинался новый день. И в этом дне не было места прошлому.
