Звонок в пятницу, полседьмого вечера. Я резала помидоры кольцами — тонко, как любит Мишка, чтобы масло пропитало, а не лежало лужами. Нож хрустел шкуркой. На плите булькала картошка, бросала пену на эмаль. Убавила огонь.
Телефон завибрировал на столешнице, пополз к краю. Номер незнакомый, городской. Вытерла руки о полотенце.
— Лен, привет. Это Женя. Узнала?
Голос двоюродной сестры мужа. Слышала его раза четыре за семь лет, последний — два года назад на дне рождения свекрови. Женя сидела в углу, пила белое и рассказывала кому-то про ипотеку.
— Узнала. Случилось что?
— Мы проездом. К родителям, в Воронеж. Устали с дороги, дети голодные. Можно к вам заехать? На пару часов. Чаю попить, передохнуть.
Пара часов. Чаю попить. В пятницу вечером, когда у нас единственный тихий ужин за неделю — Мишка без продлёнки, Рома с работы пораньше.
— Жень, у нас не прибрано, — сказала я. Не врала: в коридоре конструктор по полу, в ванной бельё на сушилке, на подоконнике в зале пыль — проведёшь пальцем, останется дорожка.
— Ой, какая разница! Мы же родственники. Ненадолго. Честное слово — час-полтора, и дальше. Детей покормим.
Помолчала. Смотрела на доску, на помидорные кольца веером, на лужицу сока у края.
— Ладно. Приезжайте.
Трубку положила. Достала из холодильника куриное филе, кинула в раковину под струю — размораживаться. Четыре котлеты, что на завтра планировала, тоже вытащила.
Муж через двадцать минут. В прихожей.
— Женя звонила. Твоя сестра. С мужем, с детьми. В Воронеж едут. Заедут на час.
Рома замер с ботинком в руке.
— Женя? Какая Женя?
— Двоюродная. Дочь тёти Вали. Виделись у твоей мамы.
— А… та, что с ипотекой?
— Она.
— Чего хочет?
— Чаю. Детей покормить. Час-полтора.
Рома выдохнул, повесил куртку. По выдоху ясно: ему тоже не хочется. Но отказать — в их семье не умеют. У них вообще не отказывают. На дни рождения по тридцать человек, столы сдвигают, раскладушки в зале. Моя семья — мама, папа, я, брат, его жена, всё. На Новый год оливье и телевизор. В гости по приглашению, за неделю. Ромина мать нагрянет без звонка — и это норма: «Мы же свои».
Кухня. Картошка разварилась — слила воду, плеснула молока, толкушка в руке. Куриное филе полуоттаявшее — нарезала полосками, на сковороду. Шипение, пар. Мишка прибежал:
— Мам, кто приедет?
— Тётя Женя. И дядя… — запнулась, не помнила имени мужа. — И дети.
— Какие дети?
— Увидим.
Звонок в дверь через сорок минут. Я не переоделась — домашние штаны, футболка с пятном от соуса на груди. Открыла.
Четверо. Женя — выше, чем запомнилась, худая, ключицы торчат. Муж — крупный, лысина намечается, рубашка поло мятая. Двое: мальчик лет десяти, девочка лет шести. У девочки плюшевый заяц с оторванным ухом — болтается на нитке, она его теребит.
— Леночка! — Женя шагнула через порог, обняла. Пахнет дорогой, бензином, придорожной едой. — Как у вас хорошо! Светло, просторно. Мы думали — не доедем. Дети орут, есть хотят.
Муж пожал Роме руку — Дима. Дети пробежали в зал не разуваясь. Я посмотрела на их ботинки, на светлый ламинат, на следы. Смолчала.
Кухня. Чайник, чашки. Женя на табурете.
— Уютненько. Ремонт сами?
— Сами.
— Молодцы. Мы всё никак. То денег нет, то времени. А что на ужин?
— Пюре, курица, салат.
— Ой, мы вам тут всё съедим. Простите. Хотели в кафе, но Дима сказал — давай к Ленке, Ленка вкусно готовит.
Не помню, чтобы Дима пробовал мою еду. Я его вообще впервые видела.
Дети вбежали. Мальчик открыл холодильник без спроса. Девочка потянула Женю за рукав:
— Мам, пить.
— Сейчас. Лен, сок есть?
Сока не было. Компот из сухофруктов, утренний. Налила в стакан. Девочка глотнула, сморщилась.
— Кислый.
— Полезный, — Женя. — Пей.
Отодвинула. Компот остался на столе.
Разложила по тарелкам. Четыре полоски куриные — по одной на каждого из нас. Им — кастрюля пюре на два дня, салат, хлеб, масло, сыр. Сыра полпачки. После них — ничего.
Ели быстро. Дима вилкой как лопатой, горками. Женя хвалила курицу, рецепт просила. Дети ковырялись — мальчик вылавливал куски, девочка размазывала салат. Мишка сидел тихо, забыл про тарелку. Тронула его коленку под столом — ешь. Кивнул.
Тарелки опустели. Дима откинулся, похлопал по животу.
— Хорошо поели. Душевно.
— Чай? — спросила я.
— А есть к чаю что? — Женя. — Печенье, конфеты?
Печенья не было. Вафли, Мишкина пачка на выходные. Принесла. Дети схватили по две. Мишка смотрел, как исчезает его угощение, и молчал. Мой сын, который не умеет сказать «моё» чужим взрослым.
Женя рассказывала про Воронеж, про родителей, про то, что мать болеет, отец сдал. Рома кивал. Дима — про бензин, про цены на трассе. Я мыла посуду. Полтора часа прошло. Сидят. Не собираются.
Ещё полчаса. Чайник вскипел третий раз. Дети в зале, телевизор, мультики. Мишка с ними. Взрывы, писк. Женя замечаний не делала.
— Во сколько выезжаете? — спросила я.
— Да мы, наверное, у вас заночуем, — Женя размешивала сахар. — Дима устал. Ещё столько ехать. Дети вымотались. Можно?
Тон — как «передайте соль».
Рома на меня. Я на Рому.
— Жень, места нет, — он. — Две комнаты. Мы с Леной, Мишка. Диван не раскладывается, старый.
— Ничего, на полу постелим. Одеяло лишнее есть?
Нашлось. Подушки. Бельё. Женя уже открывала шкаф в коридоре — уверенно, по-хозяйски. Достала подушки с верхней полки, одеяло из чехла, простыни из комода.
— Лен, полотенца можно? Сполоснуться с дороги.
Достала. Четыре банных, больших — два синих, два белых. Через полчаса висели мокрые на бортиках, скомканные.
Ночью — звуки чужой жизни. Дима храпел, раскатисто, с переливами. Девочка хныкала. Мальчик ворочался на раскладушке из двух кресел и матраса. Я лежала, слушала, как они живут — храпят, вздыхают, спускают воду, — и считала до ста, до двухсот, бросала, начинала заново.
Семь утра. На кухне свет. Женя в моём халате — махровом, с капюшоном, мамин подарок — жарила яичницу. Моя сковорода. Мои яйца. На столе открытое масло, буханка толстыми ломтями, банка варенья. Вишнёвого. Июньского — я стояла над тазом в жару, помешивала, чтобы не пригорело. На донышке. Последняя банка.
— Доброе утро! — пропела. — Мы тут по-свойски. Кофе?
— Растворимый.
— Нашла. В шкафчике над плитой. Садись.
Села. Кружка с кофе. Вкус не чувствовала — одна горечь.
Проснулись все. Завтрак — в четыре рта. Яичница из восьми яиц, почти вся буханка, сыр, полпалки колбасы — куплена на неделю, — остатки салата. Мишка доел хлопья с молоком. Яичницы ему не хватило.
— Вкусно, — Дима вытер рот салфеткой. — Лен, мясо осталось? Вчера курица была. Добавочки?
— Курица кончилась.
— Неужели всё мясо уже съели? — Он открыл холодильник. Без спроса, как сын накануне. — Так с родственниками нельзя. Мы голодные.
Я стояла у плиты, полотенце в руке. Смотрела, как он роется в контейнерах.
— Дима, закрой холодильник.
— Сейчас. О, котлеты! Сырые. Пожарь, а? Мы никуда не торопимся.
— Мы торопимся. У нас дела.
— Какие дела в субботу? — Женя помешивала чай. Ложечка дзынь, дзынь. — Посидим, поболтаем. Мы же редко видимся.
Рома молчал. В углу кухни, кофе, телефон. Не встречался со мной глазами. Взгляд отсутствующий — так он прятался от матери, когда та просила взаймы. Так прятался от начальника, когда тот вешал сверхурочные. Так прятался сейчас — от меня, от них, от выбора.
Сняла полотенце с плеча.
— Жень, вы сказали — на полтора часа. Остались на ночь. Съели продукты на неделю. Заняли квартиру. Я не планировала гостей.
— Лен, ну какие планы. Успеется. — Она не взглянула на меня.
Подошла к холодильнику, закрыла дверцу, встала между Димой и ручкой.
— Соберите вещи и уезжайте. Сейчас.
Тишина. Мальчик замер с хлебом в руке. Девочка перестала теребить заячье ухо. Женя поставила чашку осторожно, без стука.
— Лен, ты чего. Мы родственники.
— Вы — родственники. Я — нет.
— Рома же…
— Рома — да. Но квартира не только Ромина. Продукты не только Ромины. Выходные не только Ромины. Вы поставили меня перед фактом. Заняли мой дом. Съели еду для моей семьи. Надели мой халат. Открывали мои шкафы. Вы даже не заметили, что мой сын остался без завтрака.
Женя смотрела — в глазах не обида, пустота. Не понимала. Для неё это нормально — приехать без спроса, остаться, съесть чужое, надеть чужое. Потому что «родственники». Потому что «свои». Своим можно всё.
— Лен… ты какая-то негостеприимная. Мы со всей душой.
— С душой — когда спрашивают. Вы не спросили.
Дима хмыкнул.
— Ладно, собираемся. Не видишь — нам тут не рады.
— Да уж вижу, — Женя сдёрнула халат. Бросила на стул, одним плечом ниже. — Дети, одевайтесь.
Сборы — час. Носки, зарядка, заячье ухо. Дима комментировал громко: «Ни совести, ни гостеприимства». Женя поджимала губы. Дети хныкали — не хотели в машину.
Дверь закрылась. Грязные следы в коридоре, полотенца в ванной, пустая банка на столе. Тишина — густая, ватная.
Рома подошёл сзади. Ждала, что скажет.
— Ты мог бы вступиться.
— Они же уехали.
— Потому что я их выставила. Ты сидел и молчал.
— А что я должен был сказать?
— Что это наш дом. Что так нельзя. Что мы не обязаны.
Молчание. Потом:
— Мама бы обиделась. Они ей расскажут.
Развернулась. Смотрела на него — высокого, взрослого, боящегося маминой обиды. И поняла: не в Жене дело. Не в Диме. Не в курице. В этом вот «мама обидится». В том, что за семь лет я так и не объяснила: наша семья — мы. Я, он и Мишка. Остальные — за порогом. И порог надо уважать.
— Ром. Я устала быть вежливой. Устала улыбаться, когда внутри кипит. Не хочу быть удобной для твоих. Хочу быть дома. Где решаю я. Где решаем мы. Не тётя Валя, не Женя с Димой, не твоя мама.
Он опустил плечи.
— И что предлагаешь?
— Подумай, с кем ты. А пока думаешь — я буду жить как считаю нужным. Кормить кого хочу. Открывать дверь кому хочу.
Взяла тряпку, намочила, пошла отмывать следы. Тёрла с нажимом, пока ламинат не заблестел. Мишка вышел из комнаты.
— Мам, тётя Женя ещё приедет?
— Нет. Не приедет.
— Почему?
— Потому что я сказала «нет». И это «нет» окончательное.
Кивнул — и в зал, на диван, мультики. Без чужих детей. Без чужого шума. В своей комнате.
Вылила грязную воду, прополоскала тряпку. Убрала вареньевую банку — отскребла остатки в пиалу, банку в мусор. Холодильник: пустые полки, огурец, полпакета молока. В магазин.
Список: яйца, хлеб, масло, курица, сыр, сок Мишке. Обычный список для обычной семьи. Моей.
За окном сигналила машина. Солнце залило кухню. Картошка на подоконнике пустила бледные ростки — перебрать. Взяла нож, обрывала, складывала в миску. Голова лёгкая.
В спальне Ромин телефон. Говорил тихо. Обрывки: «нет, мам, всё нормально», «уехали», «Лена? нормально», «нет, мам, я не считаю, что она неправа». Замерла с картофелиной.
Вышел на кухню, сел. Взял яблоко, повертел.
— Сказал маме. Это наш дом. Мы сами решаем.
— А она?
— Обиделась.
— Переживёт.
Хрустнул яблоком. Я перебирала картошку. Молча. Без слёз, без объятий, без «я же говорила». Просто двое на кухне, в субботу. И кажется — впервые за долгое время — на одной стороне.
