Нелли Васильевна накрыла стол на шестерых. Салат оливье, пирог с капустой, чай в парадных чашках. Семьдесят лет. Пять детей. Ни одного звонка.
Она начала готовить ещё в четверг.
Тесто для пирога с палтусом должно отдохнуть, а холодец требует времени, и торт она всегда пекла сама, потому что покупной не такой, как надо.
Нелли Васильевна встала в пять утра, накинула халат и включила радио на кухне. Тихо, чтобы соседи не стучали по батарее.
По «Маяку» передавали прогноз: в Воронеже обещали дождь, в Москве солнце, в Новосибирске минус три. Она слушала прогноз для всех городов, где жили её дети, и это стало привычкой, которую она сама за собой не замечала.
Пять городов. Пять детей. Одна она.
Первым родился Павел. В семьдесят восьмом, когда Неле было двадцать два, а муж Геннадий ещё работал на заводе и приходил домой трезвым. Потом Юлька, через полтора года. И Ксения, и близнецы Андрей с Евгением, которые появились уже после того, как Геннадий ушёл.
Просто ушёл.
Оставил записку на холодильнике: «Прости, не могу так больше, устал». Нелли тогда была беременна близнецами, Ксюшке исполнилось три, Юлька только пошла в садик, а Павлу было шесть.
Она прочитала записку, сложила её вчетверо, убрала в карман фартука и пошла чистить картошку на ужин. Детям нужно есть. Плакать можно потом.
Потом так и не наступило.
Вместо слёз были смены.
Утренняя на хлебозаводе, вечерняя уборка в школе. По выходным она шила на заказ, и старенькая «Чайка» стрекотала до полуночи, пока дети спали вповалку на двух кроватях в единственной комнате.
Нелли научилась кроить пальто из старых покрывал. Варить суп из того, что есть в холодильнике. Чинить кран без сантехника. А главное, она научилась не жаловаться, потому что жаловаться было некому.
В субботу она встала ещё раньше.
Без четверти пять. За окном темнота, февраль, фонарь на углу мигает оранжевым. В ванной капает кран, который она сама уже не может чинить.
Стол накрыла парадной скатертью. Белой, с вышитыми маками по краю. Эту скатерть подарила мать, Валентина Фёдоровна, на свадьбу. Нелли доставала её четыре раза: на крестины Павла, на первое сентября Юлии, когда Ксения защитила диплом и вот теперь.
Шесть тарелок. Глубокие, с золотой каёмкой. Из сервиза, который женщина купила в девяносто втором на всю зарплату, потому что красивая посуда в доме должна быть. Пусть дети видят, что они не нищие. Пусть знают, что мать старалась.
Рядом с каждой тарелкой она положила вилку и нож. Салфетки бумажные, но сложенные треугольником, аккуратно.
В центре стола стоял салат оливье в большой стеклянной миске. Холодец на блюде с синими цветами. Пирог с палтусом, румяный, с трещинкой на корочке, из которой поднимался пар. Торт «Наполеон», пропитанный за ночь, с чуть кривым кремовым узором сверху.
И шесть стульев вокруг стола. Четыре из них принесла от соседки Тамары Николаевны, потому что своих всего два. Тамара не спрашивала зачем. Просто помогла донести.
Первый звонок она сделала Павлу в девять утра.
Трубку взяла его жена Светлана. Голос сонный, недовольный.
– Нелли Васильевна, Паша на работе. Суббота, да, но у них там аврал. Я передам.
– Передай, что я жду. Сегодня.
– Да, да. Обязательно.
Нелли положила трубку и посмотрела на часы. Круглые, настенные, с маятником. Они тоже достались от матери. Тикают громко, и в пустой квартире этот звук заполняет всё.
Юльке она позвонила в десять.
Длинные гудки. Потом голосовая почта. Нелли не любила оставлять сообщения, но сказала: «Юля, это мама. Жду сегодня. Целую».
Ксения ответила сразу.
– Мам, я же говорила на той неделе. Мы с Димой летим в Турцию, билеты невозвратные. Я тебе перевод скину, купи себе что-нибудь. С днём рождения! Пока, тороплюсь!
Она говорила быстро и весело, как будто всё нормально. Как будто семьдесят лет матери и перевод на карту это одно и то же.
– Спасибо, дочка.
– Ну всё, мам, мы уже в аэропорту! Целую!
Гудки.
Андрей не брал трубку.
Нелли набрала пять раз. На шестой пришло сообщение: «Мам, занят, перезвоню позже».
Евгений ответил в час дня.
– Мам, с юбилеем. Я в Новосибирске, ты же знаешь. Билеты сейчас знаешь сколько стоят? Я тебе подарок отправил почтой, должен дойти.
– Когда отправил?
– Ну… на днях отправлю. Точно.
Нелли положила трубку и села за стол.
На своё место, с краю, у окна. Оливье блестел майонезом. Холодец застыл ровно, как надо. Пирог ещё хранил тепло.
В два часа дня она заварила чай.
Чайник фарфоровый, круглый, с петухом на боку. В него она насыпала три ложки заварки и одну для крепости, как учила мать. Разлила по чашкам. По всем шести.
Пар поднимался и таял. Нелли смотрела на стулья. Пять пустых стульев, пять чашек, пять тарелок. На каждом стуле она видела кого-то из своих детей.
На первом стуле Павел в школьной форме, восемь лет, держит дневник с четвёркой по математике и смотрит виновато, будто четвёрка это конец света. Она помнила, как погладила его по голове и сказала: «Молодец, Пашка. Четвёрка это замечательно».
На втором Юля, пятнадцать лет, с обрезанными до плеч волосами, потому что мальчик из параллельного класса сказал, что ей не идут длинные. Нелли тогда промолчала. А ночью плакала в подушку, потому что не могла дать дочери то, что та на самом деле хотела. Уверенность.
На третьем Ксюха, десять лет, серьёзная, в очках, читает толстую книгу и не замечает, что суп стынет. Самая тихая из всех. Самая далёкая.
На четвёртом и пятом близнецы. Одинаковые курточки, перешитые из одной взрослой. Андрей с разбитой коленкой, Женя с жуком в спичечном коробке. Оба галдят, оба лезут на стол, оба живые, тёплые, здесь.
Чай остывал. Пар исчез. Поверхность в чашках стала неподвижной, как вода в луже после дождя.
Она не стала убирать со стола до вечера.
Сидела и смотрела в окно, где февральское небо наливалось синевой, а потом темнело. Фонарь на углу снова замигал. Тамара Николаевна позвонила в дверь в шесть.
– Неля, ну что? Приехали?
Нелли открыла. Улыбнулась.
– Пока нет. Может, позже.
Тамара посмотрела на накрытый стол. На шесть чашек. На нетронутый торт. И ничего не сказала. Просто вошла, сняла тапки, села на стул Павла.
– Наливай.
Нелли налила свежего чаю. Достала из шкафа варенье, вишнёвое, прошлогоднее. Тамара ела «Наполеон» и хвалила, и Нелли почему-то стало легче дышать. Не от похвалы. А оттого, что стул перестал быть пустым.
– Вкусный, – сказала Тамара. – Как ты крем делаешь? Мой вечно жидкий получается.
– Масло должно быть комнатной температуры. И взбивать долго, минут пятнадцать.
– Пятнадцать? Да у меня рука отвалится.
– Я миксером.
– А. Ну тогда другое дело.
Они пили чай и говорили о рецептах, о ценах на картофель, о том, что в подъезде опять не работает домофон. Обычные вещи. Но Нелли слышала в этом разговоре что-то, чего не слышала в телефонных голосах своих детей. Присутствие.
В девять вечера позвонил Павел.
– Мам, с днём рождения. Извини, не смог вырваться. Светка передаёт привет. Мы на следующей неделе, может…
– Хорошо, сынок.
– Ты там как? Нормально?
– Нормально.
Она хотела сказать: «Я накрыла стол на шестерых, и пирог с палтусом был такой, как ты любишь, с хрустящей корочкой, и холодец с чесноком, как ты просил в детстве, и я сидела одна пять часов и смотрела на пустые стулья».
Но не сказала. Потому что Нелли Васильевна за сорок восемь лет научилась одной вещи лучше, чем всему остальному: молчать.
– Ну ладно, мам. Целую. Пока.
– Пока, Пашенька.
Когда Тамара ушла, Нелли начала убирать со стола.
Оливье переложила в контейнер. Хватит на три дня. Холодец убрала в холодильник, пирог завернула в полотенце. Торт разрезала на куски и пять из них завернула в фольгу отдельно. Зачем пять, она сама не знала. Привычка.
Она мыла посуду и думала не о детях. Она думала о матери. Валентина Фёдоровна умерла в девяносто третьем, тихо, во сне, на этой самой кухне, на раскладушке у стены. Нелли тогда проснулась от тишины. Мать обычно храпела, а тут стало тихо, и эта тишина разбудила её вернее любого крика.
Перед уходом мать успела сказать одну фразу. Не мудрую, не красивую. Она сказала: «Неля, не забудь заплатить за свет». И Нелли заплатила. А потом похоронила мать, и вернулась, накормила детей ужином, и легла спать. Встала утром, и пошла на смену.
Потому что пятерым детям нужно есть.
Тарелки с золотой каёмкой она вытерла насухо и убрала в сервант. До следующего раза. Скатерть с маками сложила вчетверо, провела ладонью по вышивке. Нитки кое-где истончились. Один мак потерял лепесток.
Нелли выключила свет на кухне. Часы тикали. Кран капал. Фонарь за окном мигал.
Семьдесят лет. Пять детей. Стол на шестерых.
Она легла в кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Завтра воскресенье. Надо будет отнести стулья обратно Тамаре.
