Я выложила на кухонный стол четыре пачки денег и сложенный вдвое лист бумаги.
– Здесь триста восемьдесят тысяч. Всё, что вы на меня потратили, по вашему же счёту. Внизу распишетесь: получили полностью, претензий ко мне нет.
Отец снял очки и протёр их подолом рубашки.
– Оль, пересчитывать-то будешь? – спросил он.
– Пересчитывать будете вы. При мне и при тёте Маше.
Было двадцать первое марта, суббота, начало второго. Мать стояла у плиты спиной ко мне и мешала лук на сковороде. Она не обернулась ни когда я вошла, ни когда положила деньги на клеёнку.
А началось это за тринадцать месяцев до той субботы. С крана.
Отец позвонил в пятницу вечером, в феврале.
– Завтра пусть Сашка приезжает. Я смеситель купил, сам под мойку не полезу, спина.
– Пап, мы завтра в мебельный едем. Мы кухню выбираем.
– Кухню, – сказал он и помолчал. – Ну ладно тогда.
И положил трубку. Через десять минут перезвонила мать.
– Отец расстроился, – сказала она. – Ты бы слышала, как он трубку клал.
– Мам, ему мастер поставит смеситель за полторы тысячи.
– Мастер. Ну конечно. У нас теперь всё через мастера. Мы себе во всём отказывали, чтобы тебя выучить, а ты кухни выбираешь.
Мой муж ездил к ним каждую вторую субботу два года подряд. Осенью копал им погреб. Весной переставлял забор от угла, потому что соседский шифер лёг не так. Летом чинил антенну, потом менял электрику в коридоре, потом возил в ремонт бойлер, и этот бойлер, уже починенный, всю зиму лежал у нас в багажнике, потому что везти его обратно было некогда. Саша ни разу не сказал «не поеду». Он вообще мало говорит.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Из комнаты вышел Саша, на ходу вытирая руки о полотенце.
– Кто звонил?
– Отец. Смеситель купил.
– Ну съезжу завтра с утра, часа за два управлюсь. А в мебельный после обеда сходим, они до восьми работают.
– Вот в этом всё и дело, – сказала я. – Что ты съездишь.
Он не понял. Ему надо показывать, а не объяснять.
Меня в этом доме считали всю жизнь, только сначала не деньгами. Сколько мать не спала, когда у меня был бронхит. Сколько отец не курил, чтобы взять мне зимние сапоги. Любая моя четвёрка вытаскивала на свет всю эту арифметику: мы себе во всём отказывали, а ты.
Я выросла с одной мыслью: если стану достаточно хорошей дочерью, счёт когда-нибудь закроется сам. Мне тридцать один. Он не закрылся.
– Мам, мы в субботу не приедем, – сказала я. – Ни в эту, ни в следующую.
На том конце стало тихо. Так тихо, что я услышала, как у них щёлкает холодильник.
– Значит, чужие люди, – сказала мать.
Смеситель отец поставил сам, в воскресенье: спина, выходит, позволила. И потом три недели рассказывал родне, как лежал под мойкой с больной спиной, а зять в это время выбирал себе кухню.
А в марте они приехали к нам сами. Первый раз за два года.
***
Приехали в субботу, с пирогом. Мать в новой кофте, отец в рубашке, между ними Витя, мой брат, девятнадцать лет, первый курс колледжа, будущий автомеханик. Витя сел на табуретку у двери и весь разговор смотрел в пол.
Мать сначала прошлась по квартире. Постояла в комнате, потрогала штору, отогнула угол покрывала.
– Диван новый?
– Полтора года.
– Дорогой, наверно. – Она села на него и попробовала ладонью подлокотник. – А нам ты хоть раз что-нибудь в дом купила? Хоть чайник.
– Мам, я вам в феврале лекарства привозила.
– Лекарства, – сказала она. – Лекарства – это не в дом.
На кухне она оглядела стены и потолок.
– Тесно у вас. А гарнитур ваш куда встанет?
– Вот сюда, вдоль стены. Мы уже и размеры сняли.
– Ну-ну.
Пирог она разрезала сама, нашим ножом, и раздала всем по куску. Потом отец отодвинул тарелку и сказал:
– Вите машина нужна. Он в колледж на двух автобусах ездит, с пересадкой на площади.
– Хорошая мысль, – сказал Саша. – Я поищу. Есть у меня знакомый, у него «девятка» стоит, тысяч за сорок отдаст. Движок я сам переберу, руки есть.
– Не надо нам «девятку», – сказала мать. – Ему надо нормальную, чтобы не позориться перед ребятами. Тысяч сто.
– За сто он купит такую же, только помытую, – сказал Саша. – А с «девяткой» он к весне сам в ней всё переберёт и будет знать машину лучше мастера. Он же на автомеханика учится.
– Ты, Саш, наши деньги не считай.
Витя поднял голову и хотел что-то сказать, но мать положила ему руку на плечо, и он замолчал.
Я поставила чайник и не сразу обернулась.
– У нас отложено сто пятьдесят, – сказала я. – Мы два года копили. Это на кухню.
– На гарнитур, значит, есть, – мать положила нож на край тарелки. – А на брата нет.
– Мам, у нас ипотека. Платёж съедает половину моей зарплаты.
– У всех ипотека.
Отец в разговор не лез. Он сидел и катал по клеёнке вилку. А потом поднял голову и сказал спокойно, будто про погоду:
– Мы в тебя одной учёбы вложили двести тысяч. А ты брату сотню жалеешь.
Вот тут я и повернулась.
– Каких двести?
– Обыкновенных. Институт, пять лет.
– Пап, я знаю, сколько стоил мой институт. Хочешь, вместе посмотрим?
Отец снял очки, подышал на стёкла и стал их тереть.
– Я посчитаю, – сказал он. – Всё посчитаю и покажу.
– Посчитайте, – сказала я им обоим. – И покажите, откуда взялось. Я восемь лет в кадрах работаю, у меня каждый день чужие бумаги через руки идут. Я по цифре, названной на слух, платить не буду.
Мать посмотрела на отца и засмеялась коротко, без веселья.
– Слышишь, Толя? Она с нас документы требует. Дожили.
Уехали они через полчаса. Витя в дверях натянул шапку и сказал мне тихо:
– Оль, ты не связывайся. Мне та машина не нужна вообще.
Через месяц, на дне рождения матери, отец вынул из нагрудного кармана рубашки тетрадный лист, сложенный вчетверо.
***
Стол накрыли в большой комнате, как всегда. Гостей было немного: тётя Маша, отцова сестра, соседка Люба с мужем, Витя и мы. Матери исполнилось пятьдесят шесть, и она весь вечер повторяла, что это не круглая дата и отмечать было незачем, а сама с утра приготовила три салата и заливное.
Сначала всё шло обычно, тётя Маша нахваливала заливное. Потом мать положила Саше добавки и сказала на всю комнату:
– Ешь, Саш, ешь. Тебе можно, ты руками работаешь. Ему что, ему всё равно, чем в выходной заниматься: хоть погреб копать, хоть на диване лежать.
Люба хихикнула. Саша сказал «спасибо» и стал есть.
– Оля себе удобного мужа нашла, – продолжала мать. – Молчит и возит. А я с Толей ни одного спокойного дня не прожила, всё сама. Мы её в город на учёбу отправили, а я в старом пальто ходила до самого её выпуска.
– Мам, – сказала я.
– Что «мам»? Я неправду говорю?
– Надежда Сергеевна, – Саша положил вилку, и она стукнула о тарелку громче, чем он хотел. – Оля у вас после института ни рубля не взяла. Ни на свадьбу, ни на квартиру, ни разу. И я вам не работник. Я вам зять.
В комнате стало слышно, как у соседей за стеной работает телевизор.
– Вот оно, – сказала мать, и лицо у неё сделалось довольным, будто она всё это время ждала именно этих слов. – Зятёк заговорил. Толя, ты слышал? Это он её и настроил. Своя дочь два года как чужая, а этот теперь ещё и учит нас.
Отец полез в нагрудный карман. Он разворачивал лист долго, разглаживал сгибы ладонью, потом надел очки.
– Раз пошёл такой разговор, – сказал он, – я тут подсчитал. Слушайте все, мне скрывать нечего.
И начал читать вслух, водя пальцем по строчкам:
– Институт, пять лет – двести сорок тысяч. Общежитие и питание – пятьдесят. Репетиторы и курсы перед поступлением – тридцать. Итого триста двадцать.
Тётя Маша перестала жевать.
– Толя, ты что, – сказала она. – Ты чего это, при людях-то.
– А чего мне стесняться? – отец снял очки. – Я честный человек. Тут всё по бумажкам, ничего не выдумано.
Мать поставила локти на стол.
– Оля, слушай сюда. Или всё будет как раньше: вы приезжаете, звоните, помогаете, отец не с чужим мастером договаривается, а с зятем. Или верни, что в тебя вложено, и живи как знаешь. Свободная будешь.
Люба с мужем засобирались домой.
Я взяла со стола лист, сложила его вчетверо, как он и лежал, и убрала в сумку. Отец потянулся было рукой, но не забрал.
– Пап, у меня институт пять лет платным не был, – сказала я. – С третьего курса я училась на бюджете. Меня перевели после второй сессии, у вас с матерью в тот год про это разговоров было на всю родню, вы всем звонили и хвастались.
– Ну и что? – сказала мать. – Ты жила на что-то всё равно.
– Я это и хочу выяснить. На что и на чьё. Я проверю каждую строчку. И самую первую тоже.
– Проверяй, проверяй, – мать взяла со стола пустую салатницу. – Проверяльщица нашлась.
Мы уехали, не дождавшись чая. Витя вышел проводить и стоял у машины без куртки, обхватив себя руками.
– Она этот лист с февраля пишет, – сказал он. – Я видел на серванте. Там ещё карандашом сбоку было: «свадьба».
В понедельник я написала в институт запрос.
***
Отвечать по почте они не стали, сказали приезжать самой. Двенадцатого мая, в понедельник, я отпросилась на полдня и поехала. В бухгалтерии женщина в очках подняла архив за двенадцатый год и распечатала мне справку, а к ней приложила копию договора.
Договор был на два учебных года. Всего по нему прошло сто двадцать тысяч. И в графе «плательщик» стояло: Гущина Клавдия Ивановна.
Моя бабушка. Отцова мать.
Ниже, отдельной строкой, была ссылка на приказ о переводе на бюджетное место с первого сентября четырнадцатого года.
Я вышла на крыльцо и минут десять сидела на ступеньке с этими бумагами на коленях.
В субботу я поехала к бабе Клаве. Она живёт в посёлке в тридцати километрах, в половине дома с печкой, ей восемьдесят два, и она до сих пор сама носит воду от колонки, потому что «шланг тянуть – это ж копать». Я показала ей копию договора.
Баба Клава сходила в комнату и вынесла коробку из-под туфель. В коробке лежали лекарства, открытки и четыре квитанции, схваченные канцелярской скрепкой. По одной за каждое полугодие. Синие такие, с печатью института.
– Ну да, – сказала она. – Я и платила.
– Баб Клав, а почему я не знала?
– А чего тут знать. – Она села напротив и положила руки на стол. – Комбинат тогда стоял, Толик четыре месяца без зарплаты сидел. Я говорю: давайте внесу. Надька мне: не лезь, сами справимся. А чем справитесь? Взяла я свои похоронные и отнесла в кассу сама. И второй раз отнесла, и третий. Мне квитанции давали, я их и складывала.
– Они знали?
– Толик знал. – Она помолчала. – Надька сказала тогда: раз ты такая богатая, ты и корми. Я и кормила. Тебе вон серьги на выпускной я покупала, помнишь? Ты в них потом расписывалась.
Серьги я носила восемь лет, не снимая. Единственное золото, которое у меня было.
Двадцать четвёртого мая мы с Сашей приехали к родителям без звонка. Я положила на клеёнку копию договора, справку и копии квитанций.
Мать читала долго, потом отодвинула от себя двумя пальцами.
– И что ты мне этим хочешь сказать?
– Что в вашей главной строке нет ваших денег, мам. Ни рубля. Институт платила баба Клава, а три года из пяти я вообще была на бюджете.
– А кормил тебя кто? – сказала мать. – Одевал кто? Бабка платила, бабка наша, из нашей семьи, значит, и деньги наши. Ты своё-то не заслоняй.
Отец достал ручку и вынул из кармана лист. Новый: тот, что я увезла с её дня рождения, был не единственным, он переписал его набело. Спорить со мной отец не стал, он даже не смотрел в мою сторону. Он правил при мне, вслух:
– Ладно. Институт пишем не двести сорок, а сто двадцать, раз тебе так надо. Содержание пять лет, деньгами и продуктами, – сто пятьдесят. Репетиторы, курсы, одежда – сорок. Свадьба – семьдесят.
– Свадьбу мы платили сами, – сказала я. – Вы дали конверт с двадцатью тысячами. Это был подарок.
– Подарок и есть трата, – отец подвёл черту и сложил столбик. – Итого триста восемьдесят.
Саша встал из-за стола и вышел в коридор.
Я сидела и смотрела, как отец обводит итог два раза, чтобы жирнее было. Я привезла им документ, который отменял половину счёта, а счёт от этого вырос на шестьдесят тысяч.
– Хорошо, – сказала я. – Триста восемьдесят. Я заплачу всё, до рубля.
Мать быстро посмотрела на отца.
– И вы напишете расписку, – сказала я. – Что получили полностью и претензий ко мне не имеете. Оба. И мать, и отец.
– Ты нас что, в суд потащишь? – мать выпрямилась.
– Нет. Я вас просто больше не увижу.
Дома Саша разулся, прошёл на кухню и открыл форточку, хотя не курит.
– Оль, это не долг, – сказал он. – Это выкуп. Ты платишь за то, что и так твоё.
– Я знаю.
– Тогда зачем?
– Затем, что через десять лет ни один человек за их столом не скажет, что я осталась должна. Ни одна тётя Маша, ни один Витя. Я не хочу спорить с ними до конца жизни. Я хочу закрыть счёт и уйти.
Саша долго молчал, потом сказал:
– Я на склад устроюсь. Вечерами.
***
Десять месяцев после того дня я помню плохо: они были одинаковые. Саша три вечера в неделю разгружал фуры на складе у объездной и приходил в первом часу. Я взяла на дом кадровые бумаги для маленькой конторы: трудовые, приказы, отпуска, всё вручную, по вечерам. В отпуск мы не поехали, съездили на два дня к бабе Клаве и окучили ей картошку. Цепочку и серьги я отнесла в ломбард в октябре, взяла под залог и не выкупила: срок вышел в январе, и я даже не заметила когда.
В телефоне у меня стояло напоминание на двадцатое число каждого месяца, одно слово: «отложить».
В декабре позвонила тётя Маша.
– Оль, ты бы совесть имела, – сказала она без «здравствуй». – Мать по родне ходит. Ты ей деньги в лицо суёшь, как чужой. Она тебя рожала, а ты с ней рассчитываешься.
– Тёть Маш, а вы за столом сидели, когда отец бумагу читал?
– Ну сидела.
– И что вы тогда сказали?
Она положила трубку.
В январе позвонила мать. Голос был другой, домашний.
– Ты бы хоть на праздники приехала, – сказала она. – Не звери же мы. Приехала бы, посидели, а деньги эти отец бы и простил, если б ты по-человечески попросила.
– Мам, я приеду. Двадцать первого марта, в час. И рассчитаюсь.
– Гордая, – сказала мать уже другим тоном. – Вся в бабку свою.
Двадцать первого марта я приехала с деньгами и с распиской, напечатанной заранее, в двух экземплярах. Тётю Машу я позвала сама, ещё в феврале, и она пришла: любопытство пересилило.
Отец пересчитывал долго, вслух, по одной пачке. Тётя Маша смотрела то на его руки, то на меня, Витя стоял в дверях комнаты.
– Сходится, – сказал наконец отец. – Триста восемьдесят.
– Теперь послушайте, при тёте Маше, – сказала я и положила на стол копии квитанций. – Ваших денег из этой суммы – сто девяносто. Институт оплатила баба Клава, из похоронных, вот четыре квитанции, оригиналы у неё дома в коробке. Свадьбу мы с Сашей платили сами. Я отдаю вам ровно вдвое больше того, что вы на меня потратили. И я знаю, что вдвое.
– Ты нас позоришь, – сказала мать.
– Вы всю жизнь говорили, что себе во всём отказывали, – сказала я. – Вот оно всё, мам, на столе лежит. Забирайте и живите как хотели.
Тётя Маша открыла рот и закрыла.
– Так зачем платишь-то? – спросил отец.
– Чтобы вы подписали.
Мать всё это время стояла у плиты. Тут она наконец повернулась.
– Я у дочери деньги брать не буду, – сказала она. – Пусть отец берёт, он затеял. А я не возьму и подписывать не стану.
– Мам, без твоей подписи бумага неполная, – сказала я. – Значит, я не рассчиталась. Значит, я буду приезжать сюда каждую субботу с этой бумагой, пока ты её не подпишешь. Каждую субботу, мам. Ты этого хочешь?
Она вытерла руки о фартук, подошла и взяла ручку. Расписалась она размашисто, с нажимом, будто расписывалась в чём-то другом.
– Мы бы тебя и так простили, – сказала она, не поднимая головы. – Приехала бы, попросила, поплакала – и всё бы забылось.
– Я знаю, мам. Поэтому и плачу.
Тётя Маша расписалась как свидетель, руки у неё дрожали. Я забрала свой экземпляр и тетрадный лист со столбиком, который отец так и не убрал со стола.
– Вить, – позвала я. – Собирайся. Поедешь к нам, комната есть. Работу найдём, колледж переведёшь на заочное.
Витя посмотрел на мать, потом на пол.
– Куда я поеду, – сказал он.
– Вот, – мать села на табуретку. – Хоть один нормальный вырос.
Я обулась в коридоре и сказала от двери:
– Больше я сюда не приеду. И вы к нам не приезжайте.
Саша завёл машину не сразу. Я сидела и смотрела на телефон, где висело то самое напоминание на двадцатое, и держала палец, пока оно не исчезло с экрана. Во дворе кто-то выбивал ковёр, ровно и глухо. Я слушала этот звук и не могла поверить, что мне больше не надо ничего откладывать.
***
Прошло четыре месяца.
Мать позвонила один раз, в мае. Сказала, что у отца поднялось давление и что я, наверное, довольна. Я спросила, вызывали ли врача. Она ответила: «Тебе-то что», и разговор кончился.
Тётя Маша разнесла по родне свою версию: дочь откупилась от родителей, сунула деньги на стол и ушла, стыдоба-то какая. На мой день рождения в июне не поздравил никто из них.
Витя в мае бросил колледж. Работает на пилораме за городом, отдаёт матери с получки, потому что «дома тяжело, отец болеет, а Олька вон как поступила». Он написал мне в июле одну строчку: «Ты уехала, а я остался». Я ответила, что комната у нас всё ещё есть. Он прочитал и не ответил.
Окна родителям в июне ставил мастер по объявлению, за деньги. Это мне тоже Витя написал.
В прошлое воскресенье я возила бабе Клаве продукты. Она посмотрела на мои уши и спросила, где серьги. Я сказала, что в ремонте, замочек разболтался.
Одного я себе объяснить не могу: зачем отдала им лишние сто девяносто, если с самого начала знала, что они лишние.
Надо было вообще платить по этому счёту – или можно было просто закрыть за собой дверь и не отдавать ни рубля?
Кухню мы заказали в июле, в рассрочку на год. Первый платёж я внесла двадцатого числа.
