Марина отскабливала со дна кастрюли пригоревшую манку. Гриша утром заигрался, отвлёк её к своей башне из кубиков, а каша тем временем присохла к эмали намертво — теперь приходилось отмачивать содой и скрести ложкой, и по кухне тянуло горелым молоком. Она открыла форточку. За окном март топил последний серый снег, с крыши капало в подставленное ведро — ровно, по-старчески неторопливо.
— Мам, тебе письмо, — Соня притащила из прихожей пачку рекламных листовок и один плотный конверт. — Красивое. С золотом.
— Положи на стол, солнышко. Руки у меня в соде.
Соня положила. Конверт лёг поверх счетов за воду и рекламы пиццерии, и Марина, домывая кастрюлю, косилась на него, как на что-то живое. Кремовый, с тиснёной рамкой. Такие не рассылают банки. Она вытерла руки о фартук, взяла его двумя пальцами.
Обратного адреса не было. Но почерк на лицевой стороне она узнала бы через сто лет — крупный, с наклоном вправо, с этой особенной, показной петлёй у заглавной «М». «Марине Викторовне».
Игорь.
Внутри — плотная карточка. Вензеля, голубки, шрифт с завитушками.
«Приглашаем Вас разделить радость нашего торжества. Игорь и Алёна. 12 апреля. Ресторан „Усадьба“, 16:00».
И ниже, от руки, тем же почерком: «Приходи. Пожалуйста».
Марина села на табурет. За семь лет она приучила себя не вздрагивать от этого имени. Оно всплывало иногда — в паспортном столе, когда меняла фамилию обратно, в поликлинике, когда старая карточка ещё лежала под прежней. Всплывало и тонуло. А тут — на кухне, в субботу, с ведром под капелью и содой на пальцах.
— Кто женится? — Соня заглядывала через плечо, шевеля губами. — Игорь и Алёна. Мы пойдём?
— Не знаю, зайка. Наверное, нет.
— А там торт будет?
— Наверное, будет.
— Тогда пойдём, — рассудила Соня с шестилетней прямотой и убежала к брату.
Вечером, когда дети уснули, Марина показала карточку Диме. Он вертел её в руках, читал приписку, хмурился.
— Это тот самый?
— Тот самый.
— И зовёт тебя на свою свадьбу. — Дима положил карточку на тумбочку. — Зачем?
— Не знаю.
— А ты хочешь пойти?
Марина долго молчала. За стеной сопел Гриша, у него был насморк, дышал ртом.
— Не знаю, — повторила она. — Странно, да? Семь лет не вспоминала — по-настоящему не вспоминала. А сейчас сижу и думаю: а ведь я даже не видела, как он живёт. Как будто того куска жизни и не было. Просто закрыли дверь — и всё.
— Дверь закрыли не ты.
— Не я, — согласилась она.
Дима не был из тех, кто цепляется. Он подтянул её за руку к себе, посадил рядом.
— Слушай. Хочешь — сходи. Только не за тем, чтобы кому-то что-то доказать. Доказывать нечего. Сходи, посмотри, попрощайся по-настоящему — и отпусти. А хочешь — порвём эту бумажку и забудем. Мне без разницы, честно. Ты и так дома.
Она уткнулась ему в плечо. От него пахло стружкой — он весь день строгал в гараже полку для Сониных книжек.
— Я подумаю.
*
Замуж за Игоря она вышла в двадцать три. Он был красивый, лёгкий, умел рассмешить и умел исчезнуть, когда становилось трудно, — но тогда она этого ещё не различала. Свадьбу играли шумную. Свекровь, Тамара Андреевна, на той свадьбе плакала — от счастья, как всем говорила, — и целовала Марину в обе щеки, и называла доченькой.
Жить их поселили в двушке на Викулова. Квартиру Тамара Андреевна подарила сыну — оформила дарственную ещё до свадьбы, «чтоб деточка на ноги встал». Марина тогда в тонкости не вникала: подарила и подарила, живём же вместе. Это потом, много позже, она поймёт цену того договора дарения — что подаренное в браке не делится, что квартира эта была и осталась целиком Игоря, а её, Маринины, деньги, вложенные в ремонт, её обои, её плитка в ванной, выбранная по три вечера в строймаркете, — всё это по бумагам просто испарилось. Не было её в тех стенах ни на квадратный сантиметр. Но это потом.
А сначала были два хороших года. Марина ждала ребёнка — не как ждут события, а как ждут погоды: вот-вот. Не получалось. Год не получалось, полтора. Сходила к врачу — сдала анализы, прошла обследование. Всё оказалось в порядке. Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, сказала прямо:
— У вас, голубушка, всё хорошо. Приводите мужа. В половине случаев дело в мужской стороне, а мужчины ходить не любят.
Марина передала это Игорю осторожно, за ужином, стараясь не задеть.
— Игорь, врач говорит, надо и тебе провериться. Это несложно, там просто анализ…
Он положил вилку.
— То есть это я, по-твоему, бракованный?
— Никто так не говорит. Просто проверяются оба, так положено…
— Мне мать нарожала троих, — отрезал он, хотя братьев с сёстрами у него было двое, но в ссоре он всегда добавлял. — В нашем роду с этим порядок. Ты давай на себя смотри.
Разговор этот повторялся потом много раз, в разных вариантах, и всегда упирался в одну стену. А стену подпирала Тамара Андреевна.
*
Свекровь появлялась без звонка. У неё был ключ — «я же мать, мне можно», — и Марина, приходя с работы, иногда заставала её на своей кухне, перемывающей её же посуду с видом обличителя.
— Опять полуфабрикаты в морозилке, — говорила Тамара Андреевна вместо «здравствуй». — Мужика пельменями кормишь. Немудрено, что дом пустой.
«Пустой дом» стал её любимым выражением. Она произносила его, оглядывая комнаты, будто пересчитывала кого-то невидимого.
— В твои годы я Игорька уже нянчила, — роняла она. — А тут два года — и ни-че-го.
— Тамара Андреевна, это не только от меня зависит.
— А от кого же? — Свекровь поднимала брови высоко, до самой чёлки. — От святого духа? Мой сын здоров как бык. Ты в зеркало-то смотрела? Худая, бледная, вечно с этими своими бумажками из конторы. Роди сначала, а потом на работу свою бегай.
Марина работала в регистрационной палате — с документами, с реестром, с чужими квартирами и границами чужих участков. Работу свою любила за ясность: тут всё можно проверить, у всего есть основание, запись, дата. В жизни ясности было меньше.
Она пробовала говорить с Игорем. Он то отмахивался, то обещал «сходить к врачу на неделе» — и не шёл. Мать он не одёргивал никогда. Однажды Марина спросила напрямую:
— Почему ты за меня не заступаешься?
— А чего заступаться? Мать права по-своему. Хочется ей внуков. Что тут плохого.
*
Хуже всего были праздники. На тридцатилетие Игоря собрали всю родню — тётки, дядья, двоюродные. Марина три дня готовила: холодец, заливное, два салата, пекла торт по рецепту, который Тамара Андреевна же и одобрила. Стол вышел на славу. И вот, когда все расселись, свекровь поднялась с бокалом.
— Хочу выпить за сыночка, — начала она. — Тридцать лет. Мужчина в самом соку. Одного не хватает нашему Игорьку до полного счастья — наследника. — Она обвела гостей глазами и остановилась на Марине. — Ну да это дело поправимое. Были бы грядки хорошие, а уж посеять мы посеем.
За столом кто-то хохотнул, кто-то опустил глаза. Марина сидела с прямой спиной, держа бокал, и чувствовала, как горит лицо. Тётки смотрели на неё с той особенной жалостью, в которой больше любопытства, чем сострадания.
— Тамара Андреевна, — сказала она тихо. — Может, не за столом?
— А что я такого сказала? — искренне удивилась свекровь. — Правду сказала. Тут все свои. Все переживают. Мы ж семья.
Игорь смотрел в тарелку. Не заступился и тут.
Ночью Марина мыла посуду — гору до потолка — и роняла в воду слёзы, беззвучно, чтоб никто не слышал. За стеной храпел муж. Праздник удался.
*
Развязка пришла буднично. В ноябре, в дождь. Марина вернулась раньше обычного — отпустили с работы, — и услышала из кухни голоса. Тамара Андреевна и Игорь.
— …сколько можно, Игорёк. Четыре года. Она пустоцвет, я тебе с самого начала говорила, чуяло моё сердце. Худородная. Тебе тридцать, тебе семью надо, детей, а ты за неё держишься непонятно зачем.
— Мам, ну…
— Что «ну»? Найдёшь себе нормальную, здоровую, тебя любой рад будет. А эту — гони. По-хорошему пока гони, пока молодой.
Марина стояла в прихожей, в мокром пальто, с ключами в руке. Можно было войти и сделать вид, что ничего не слышала. Она вошла.
Тамара Андреевна не смутилась ни на секунду. Наоборот — обрадовалась, что можно в лицо.
— А, явилась. Ну и хорошо, что слышала. Всё равно бы сказали. Собирай вещи, милая. Не выходит у вас, и не выйдет. Не порти парню жизнь.
— Игорь, — Марина смотрела только на мужа. — Ты тоже так думаешь?
Он смотрел в пол. Ковырял ногтем клеёнку на столе — ту самую клеёнку, которую она покупала.
— Марин, ну… может, и правда так лучше. Разбежимся по-хорошему. Чего мучиться.
— По-хорошему, — повторила она.
— Квартиру не трогай, — быстро вставила Тамара Андреевна. — Квартира дарёная, Игорьку моя, ты тут никто. Юристов не выдумывай, ничего не отсудишь. Бери своё тряпьё и иди.
Марина знала, что это правда. Знала лучше свекрови — по работе знала. Подаренное не делится. Ремонт, вложенный в чужую собственность, не возвращается по щелчку. Спорить можно, но долго, унизительно и почти без толку. Она обвела глазами кухню — плитку, которую выбирала, шторы, которые шила, — как обводят взглядом фотографию перед тем, как убрать в стол.
— Хорошо, — сказала она. — Не трону.
Собрала два чемодана. В прихожей, уже в пальто, обернулась.
— Игорь. Ты хоть раз к врачу сходишь. Не ради меня. Ради той, которую твоя мама тебе найдёт.
— Иди-иди, — замахала руками Тамара Андреевна. — Пророчица нашлась.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул за спиной — тот самый, который Игорь так и не собрался смазать, он всегда заедал.
*
Первый год был чёрным. Марина снимала комнату у тихой старушки на окраине, работала, вечерами лежала лицом к стене. Слово «пустоцвет» прижилось где-то под рёбрами и ныло. Она почти поверила. Почти согласилась, что с ней что-то не так, что она — обои на чужой стене, которые содрали и выбросили.
Один раз она чуть не вернулась. Игорь позвонил среди зимы — пьяный, жалкий: «Марин, приезжай, я без тебя не могу, мать не права». Она уже надела пальто, уже стояла в прихожей у старушки-хозяйки, с ключами в руке, — и вспомнила щелчок того замка. Разделась. Не поехала. Наутро он не перезвонил, а через месяц она узнала от общей знакомой, что у него уже кто-то есть. Значит, «не могу без тебя» — тоже была клеёнка, купленная не им.
Вытащила её работа и, как ни странно, чужие дела. Она оформляла документы разведёнке с тремя детьми, делившей дом; вдове, вступавшей в наследство; молодой паре, покупавшей первую квартиру. Чужие жизни шли, спотыкались и шли дальше. И она однажды подумала: а моя чего стоит.
Диму она встретила через полтора года — буднично, без грома. Он пришёл в палату оформлять землю под отцовский дом, запутался в бумагах, а она распутала. Он приходил ещё и ещё, всё придумывал вопросы, и она уже понимала, что вопросы кончились, а он всё ходит. Столяр, спокойный, с большими руками и привычкой доводить дело до конца. Полная её противоположность в этом — она привыкла, что дела бросают на полдороге.
Замуж он позвал её просто, без кольца в бокале и без ресторана. Они сидели на кухне отцовского дома, чистили картошку на двоих.
— Марин. Выходи за меня.
Она замерла с ножом.
— Дим, ты знаешь про меня. Что у нас с Игорем детей не было. Четыре года. Может, я и правда…
— Ничего ты не «правда», — сказал он спокойно, не отрываясь от картошки. — Будут дети — хорошо. Не будет — собаку заведём, двух. Я не за грядку тебя беру, Марин. Я тебя беру.
Она заплакала — впервые за полтора года не от горя. Он подождал, пока она выплачется, и добавил:
— На свадьбу только мать мою позовём, она у меня золото. И твою. А больше никого, кто станет за столом счёт вести.
Так и сделали.
Соня родилась, когда Марине было двадцать девять. Легко, будто и не было тех лет сомнений. Гриша — через полтора года. Марина смотрела на них в роддоме и всё не могла уложить в голове простую арифметику: пустоцвет, значит. Худородная.
Один раз, уже с Гришей на руках, она встретила ту самую врачиху с усталыми глазами, теперь совсем седую, в очереди в детской поликлинике.
— А, голубушка, — узнала та. — Ну вот. Я ж говорила — у вас всё хорошо. Мужа-то привели тогда?
— Нет, — улыбнулась Марина. — Не привела. Другого нашла.
Врач засмеялась.
*
Работа за эти годы стала для Марины тем, чем для другого бывает вера. В реестре всё честно: у каждого метра есть хозяин, у каждого перехода права — основание и дата. Однажды к ней пришла женщина её лет — оформляла раздел после развода. Плакала: муж уверял, что дом «его, родительский, тебе тут ничего не положено».
Марина подняла документы. Дом действительно был подарен мужу его матерью — но пристрой, второй этаж, супруги возводили уже в браке, на общие деньги, и это меняло дело: неотделимые улучшения за счёт совместных средств давали право на долю.
— У вас есть чеки на стройматериалы? — спросила Марина. — Договоры с бригадой? Хоть что-то?
— Коробка целая. Я всё складывала.
— Тогда не плачьте. Складывали не зря.
Женщина ушла с надеждой, а Марина ещё долго сидела над её папкой и думала про свою плитку, свои обои — про то, что она-то чеки тогда не хранила, да и не в чеках было дело. Кто-то отстаивает метры. А кто-то просто уходит, потому что дом, за который держишься, всё равно оказался чужим — и по бумагам, и по сути. И, может, это и есть везение: вовремя понять, где твоё, а где нет.
*
Карточка с голубками пролежала на тумбочке три дня. На четвёртый Марина сказала Диме:
— Я схожу.
— Уверена?
— Да. Только… можно я детей возьму? Не с кем оставить в субботу, у мамы твоей давление. Да и… — она запнулась, — хочу, чтоб были рядом. Не для показа. Для меня.
— Бери. Только шампанское там сама не пей, за руль я тебя потом сам заберу.
— Дим.
— Что?
— Ты не ревнуешь? Что я иду?
Он пожал плечами, прибивая последний гвоздь в Сонину полку.
— К кому? К человеку, который тебя выгнал под дождём? Ревновать надо к тому, у кого что-то есть. У него ничего нет, кроме голубков на бумажке. — Он подул на полку, сдувая опилки. — Иди. И возвращайся к ужину. Я котлеты пожарю.
*
Ресторан «Усадьба» стоял за городом — новодел под старину, с колоннами из пенопласта и парковкой на два ряда. Марина приехала на такси, в простом сером платье, не нарядном и не будничном. Соня в белых колготках держала её за одну руку, Гриша в рубашечке — за другую. Он всю дорогу ныл, что рубашка колется, и она пообещала ему торт.
У входа курили гости. Марина не знала почти никого — семь лет большой срок. Кого-то смутно помнила. На неё поглядывали: женщина с двумя детьми, одна, без пары.
В фойе играла музыка, пахло лилиями и чем-то жареным из зала. Молодожёны, видимо, ещё фотографировались — их не было. Марина взяла детям по стакану морса у стойки, усадила на диванчик в углу.
И тут её увидела Тамара Андреевна.
Свекровь — теперь уже не свекровь, а просто пожилая женщина в тесном бордовом костюме, с укладкой и с брошью-стрекозой — плыла через фойе к столу с подарками. Увидела Марину. Остановилась. И — Марина это ясно прочла на её лице — обрадовалась. Той же радостью, что и тогда, на кухне. «Хорошо, что можно в лицо».
Она подошла, оглядела Марину сверху вниз, задержалась на детях. Дети — вот они, сомнений быть не могло, что её: Соня — вылитая мать, Гриша — тоже.
— Явилась, — сказала Тамара Андреевна почти ласково. — А я Игорьку говорю: не придёт, куда ей. А ты пришла. Молодец. — Она понизила голос до задушевного. — Посмотреть, значит, как он теперь? Как без тебя-то у него всё сложилось? Правильно. Полезно посмотреть.
— Здравствуйте, Тамара Андреевна.
— И детишек с собой… — Свекровь смотрела на Соню с Гришей, и что-то в её лице подрагивало, не желая складываться в понятную мысль. — Это чьи ж? Нянчишься с кем? Подрабатываешь?
— Мои, — сказала Марина ровно. — Соня и Гриша.
Пауза вышла долгая. За стеной грянул тост — там, в другом зале, что-то праздновали чужие люди.
— Твои, — повторила Тамара Андреевна. Стрекоза на груди у неё дрогнула. — Как это — твои? Ты же… — Она осеклась. Слово «пустоцвет» так и осталось у неё во рту, она его не выпустила, но Марина его услышала — всей кожей услышала, как слышат старую, знакомую ноту.
— Да, — тихо сказала Марина. — Вот так — мои. Двое.
— Ну усыновила, поди, — нашлась свекровь, но голос у неё стал не тот. — Из детдома взяла, бывает. Не родные же.
— Соня, — Марина повернулась к дочке. — Скажи, на кого ты похожа?
— На маму! — отрапортовала Соня, довольная, что её спросили. — Мне все говорят. И бабушка Валя говорит, и в садике.
Тамара Андреевна смотрела на девочку — на свои же, можно сказать, брови вразлёт, на этот прищур. И медленно, как вода уходит в песок, из её лица уходила уверенность.
— Не может быть, — сказала она уже совсем тихо, для себя.
— Может, — сказала Марина. — Я вам тогда говорила, помните? Что дело, может, не во мне. Врач говорила. Я просила Игоря провериться. Вы не пустили. Сказали — в вашем роду с этим порядок.
— А… а он проверился? — вырвалось у свекрови, и это был самый честный её вопрос за все годы. — Игорёк-то?
Марина посмотрела на неё почти с жалостью.
— Вы бы у него спросили. Раньше. Лет восемь назад.
*
Игорь появился как раз тогда — вошёл из зала, ослабляя галстук, разгорячённый, довольный собой. Увидел Марину — и замер на полушаге, как когда-то замирал перед трудным разговором. Она отметила: постарел, погрузнел, залысины. Но улыбка та же, лёгкая, соскальзывающая.
— Марин. Пришла. — Он подошёл, не зная, что делать с руками. — Спасибо, что… ну, что не держишь зла. Я рад, честно. — Взгляд его упал на детей, скользнул, вернулся. — А это…
— Это мои дети, Игорь.
Он моргнул. Посмотрел на мать — та стояла бледная, комкая ремешок сумки. Что-то между ними произошло без слов, какая-то старая, семейная передача информации по проводам, которые Марина когда-то не могла разомкнуть.
— Твои, — сказал Игорь. И засмеялся, коротко, неловко. — Ну надо же. А… а мы с тобой… столько лет… — Он не договорил. Улыбка сползла окончательно.
— Да, — сказала Марина. — Столько лет.
— Так это что же… — Он повернулся к матери, и в голосе у него впервые за всю их общую историю прорезалось что-то похожее на детский испуг. — Мам. Мам, это что же выходит. Что если она смогла, а мы с ней не могли… То это, получается, я?..
— Игорёк, не при людях, — зашипела Тамара Андреевна, оглядываясь.
— Погоди ты со своим «не при людях»! — Он вдруг повысил голос, и несколько гостей обернулись. — Восемь лет! Ты мне восемь лет твердила, что это она! Что она пустоцвет! Я ж поверил! Я её выгнал!
— Тише ты…
— А с Алёной если так же?! — Игорь схватился за галстук, будто тот душил. — Ей тоже двадцать пять, она тоже детей хочет, мы уже… мы уже пробуем, мам! А вдруг это я? Вдруг я, а мы опять — на неё?!
*
Из зала выглянула невеста. Алёна — молодая, круглолицая, в пышном платье, с венком из мелких роз в волосах. Она искала жениха.
— Игорёк? Тебя гости зовут. Ты чего тут? — Она заметила Марину, детей, застывшую свекровь. — Ой. А это кто?
Повисла тишина. Игорь открыл рот, закрыл. Тамара Андреевна вцепилась в невесткин локоть — уже новой невестки — с той же хозяйской хваткой, которую Марина так хорошо помнила.
— Никто, Алёночка, — заворковала свекровь, мгновенно переменившись. — Гостья припозднилась, дорогу спрашивала. Пойдём в зал, деточка, тебя ждут, торт сейчас выносить.
Но Алёна смотрела на Марину. Женским, быстрым взглядом считывала — серое платье, двое детей, лицо жениха, лицо свекрови. Она была не глупа, эта Алёна.
— Вы… — начала она.
— Я бывшая жена Игоря, — сказала Марина спокойно. — Не бойтесь, я не портить пришла. Меня пригласили — я зашла. Сейчас уеду.
— А дети?
— Мои. От второго мужа.
Алёна перевела взгляд на свекровь. На Игоря. Что-то в её круглом лице отвердело, как отвердевает воск, остывая.
— Тамара Андреевна, — сказала она медленно. — Вы мне вчера что говорили? Что первая жена у Игоря бесплодная была, поэтому и разошлись. Что мне, мол, повезло, я здоровая, я быстро рожу. Помните?
Свекровь побелела.
— Алёночка, я же…
— А она вон с двумя стоит.
Тамара Андреевна открыла рот, но защиты не нашлось. Все её годы уверенности, все «в нашем роду порядок», все «пустоцветы» вдруг оказались брошью-стрекозой — блестящей ерундой, которую никто не носит всерьёз.
— Я хотела как лучше, — выговорила она наконец. — Сыну. Внуков хотела. Что ж плохого — внуков хотеть?
— Плохого — что вы за них живого человека в расчёт не взяли, — сказала Марина без злости, устало. — Ни меня тогда. Ни, боюсь, Алёну теперь.
Игорь опустился на диванчик рядом с Гришей, который таращился на дядю с недоеденным пряником в кулаке.
— Восемь лет, — бормотал он, обхватив голову. — И тебя выгнал. И проверяться не пошёл — мать сказала, не смей, ты здоровый. А теперь начинай сначала, и опять неизвестно…
— Ну сходишь наконец к врачу, — сказала Марина. — Не конец света. Знать всегда лучше, чем не знать.
*
Марина поняла, что пора. Она не за тем ехала, чтобы смотреть, как рушится чужой праздник, — и уж точно не хотела, чтобы этот воск застыл вокруг неё. Она поднялась, взяла детей за руки.
— Мы поедем. Игорь, Алёна — совет вам да любовь. Я правда не со зла.
— Постой, — сказал Игорь. — Марин. Прости меня. Тогда. Я… я дурак был.
Марина посмотрела на него — на постаревшего, растерянного мальчика, который так и не научился заступаться, — и поняла, что зла в ней и правда нет. Выгорело. Осталась только ровная, спокойная пустота на том месте, где когда-то ныло слово «пустоцвет».
— Бог простит, — сказала она. — И знаешь что? Сходи к врачу. Не ради неё даже. Ради себя. Чтоб знать. Незнание — оно как заедающий замок. Всё думаешь смазать, а руки не доходят, и живёшь так годами.
Она наклонилась к невесте, тихо, только для неё:
— А вы… вы сумку свою не давайте никому в руки. Ни ключей, ни сумки. Пусть мать любит на расстоянии. Так всем легче.
Алёна не ответила. Но что-то в её глазах Марина увидела — то ли благодарность, то ли первое зерно того самого сомнения, из которого потом вырастают либо крепкие браки, либо разводы. Как повернётся — уже не Маринино дело.
*
На улице было светло и сыро. Такси она вызвала ещё в фойе — машина уже подъезжала.
— Мам, а торт? — Гриша задрал голову, оскорблённый в лучших чувствах. — Ты обещала торт!
— Обещала, — согласилась Марина. — Заедем в кондитерскую у дома, купим целый. Твой любимый, с вишней. И папе привезём.
— А два куска можно?
— Можно хоть три.
Соня шла молча, потом дёрнула мать за руку:
— Мам, а та бабушка сердитая почему?
Марина посмотрела на дверь ресторана. За стеклом уже собирались вокруг невесты и жениха, поднимали бокалы, а Тамара Андреевна стояла чуть в стороне, одна, и стрекоза на её груди больше не блестела — так, брошка и брошка.
— Она не сердитая, зайка, — сказала Марина. — Она несчастливая. А это разные вещи, ты потом поймёшь.
Такси притормозило у крыльца. Марина усадила детей, пристегнула Гришу, села сама. Телефон коротко звякнул — Дима: «Котлеты готовы. Вы где?»
Она набрала в ответ: «Едем. С тортом. Всё хорошо». Помедлила и добавила: «Всё правда хорошо».
Машина тронулась. Марина не оглянулась — незачем было. Дверь за спиной она закрыла ещё семь лет назад; сегодня просто убедилась, что ключа от неё у неё больше нет и не надо.
А впереди был дом, где пахло жареными котлетами, где на новой полке уже стояли Сонины книжки, и где никто никогда не считал в комнатах невидимых, ненарожденных детей — потому что настоящие сидели рядом и спорили, сколько кусков торта им положено на брата.
