Микрофон свекровь прибрала к рукам ещё пять минут назад — «дайте-ка я, я мать жениха, мне слово положено». И теперь стояла с ним посреди зала, раскрасневшаяся, довольная.
— За нашу невесточку! Взял наш Серёженька девочку простую, без роду-племени, из общаги. Мы её, считай, из грязи вытянули.
Тамара Ивановна поставила бокал, не выпив, и посмотрела на неё через два стола. Официант за спиной свекрови замер с подносом.
Свадебный зал ресторана на Дорогомиловской, восемьдесят человек, белые скатерти, гирлянды под потолком.
— Ну что вы, Раиса Петровна, — вступила какая-то женщина со стороны жениха. — Красиво же сказали, от души.
— От души, — согласилась Раиса Петровна. — Я ж люблю Настеньку. Как родную. Просто говорю как есть: девочка-то из ничего. Мы её приняли, обогрели.
Настя сидела в белом платье и смотрела в тарелку. Рядом жених Серёжа теребил салфетку и улыбался куда-то в пространство.
Раиса Петровна не села. Ей нравилось стоять.
— Вы не думайте, — продолжала она в микрофон, обводя зал ласковым взглядом. — Я не попрекаю. Настенька у нас хозяйственная, руки золотые. Только вот приданого — ноль. Ни кола ни двора. Мы Серёженьке квартиру покупали, машину покупали. А она пришла — с чемоданчиком. Один чемоданчик, я помню. Стоял в коридоре, я аж прослезилась.
По залу пробежал доброжелательный смешок. Гости со стороны жениха закивали. Со стороны невесты — а их было немного, столик в углу — сидели тихо.
Тамара Ивановна смотрела на этот столик. Там сидела мать Насти, Оля, сжав губы. Рядом двоюродная тётка Валентина, которая весь вечер поддакивала свекрови, боялась испортить праздник.
— И знаете, — не унималась Раиса Петровна, — я вот часто думаю: повезло девочке. Другая б на её месте бога благодарила каждый день. А эта ещё и характер показывает. Ну ничего. Обломаем.
— Раиса Петровна, — негромко сказала Тамара Ивановна. — Можно и мне слово?
Свекровь расцвела.
— Ой, а вы кто у нас будете?
— Крёстная невесты. Тамара Ивановна.
— Крёстная! Как мило. Ну идите, идите, скажите тост. Только покороче, деточка, а то стол стынет.
Деточке было пятьдесят восемь. Но Тамара Ивановна встала и пошла к микрофону, не поправляя.
Пока шла — успела вспомнить всё. Коротко, по-бухгалтерски, как привыкла за тридцать лет в финотделе.
Трёшка на Кутузовском. Сто двенадцать метров, высокие потолки, вид на набережную. Приватизирована в две тысячи одиннадцатом на прабабку Насти — Антонину Сергеевну, царствие небесное. Антонина эту квартиру получила ещё при заводе, работала главным технологом. Оформила по всем правилам, а перед смертью, в двадцатом, завещала правнучке. Не Оле, дочери. Правнучке, Насте. Была у старухи причина: Оля к тому времени с деньгами не дружила, а девчонку старуха любила.
Настя эту квартиру сдавала. Двести тысяч в месяц — Кутузовский, ремонт, метро под окном. С этих денег, между прочим, и на свадьбу шло, и медовый месяц оплачивали. Тамара знала, потому что помогала Насте с налоговой, с самозанятостью, со всей бумажной канителью.
Микрофон был тёплый и липкий от чужих рук.
— Дорогие гости, — сказала Тамара Ивановна ровно. — Раиса Петровна очень трогательно рассказала про чемоданчик. Я тоже хочу добавить пару слов про Настю. Про то, откуда девочка.
— Ну-ну, — поощрила свекровь. — Расскажите, не стесняйтесь. Мы люди простые, всё понимаем.
— Из общаги, вы сказали?
— Из общаги, деточка. Что ж тут такого. Не все ж в хоромах родились.
— В хоромах, — повторила Тамара Ивановна. — Хорошее слово.
Она достала из сумочки планшет. Не спеша. Гости притихли — не понимали пока, к чему это.
— Настина прабабушка, Антонина Сергеевна, всю жизнь на заводе. Главным технологом. И была у неё квартира на Кутузовском проспекте. Трёшка, сто двенадцать метров, окна на реку.
Раиса Петровна ещё улыбалась. По инерции.
— Приватизировала она её в две тысячи одиннадцатом. А в двадцатом завещала. Правнучке. Насте.
В зале стало тихо. Тамара Ивановна повернула планшет экраном к столу жениха, увеличила пальцами картинку — выписку из реестра. Строчку с адресом. Строчку с фамилией собственника.
— Вот. Настасья Игоревна. Кутузовский. Единственный собственник с двадцать первого года.
Раиса Петровна перестала улыбаться. Это было единственное, что она сделала. Улыбка просто сошла с лица, как будто выключили.
— Настя эту квартиру сдаёт, — продолжала Тамара Ивановна тем же ровным голосом. — Двести тысяч в месяц. С этих денег, Раиса Петровна, вы и на свадьбу собирали. Вот этот стол, — она обвела рукой зал, — тоже во многом её. Так что «вытянули из грязи» — это, конечно, красиво. Только считать надо, кто кого.
Серёжа перестал теребить салфетку. Смотрел на мать.
— Настюш, — сказал он тихо. — Это правда, что ли?
Настя подняла глаза. Впервые за вечер.
— Правда, Серёж. Я тебе говорила про Кутузовский. Ты сказал — «потом разберёмся».
Свекровь наконец нашла голос. Но голос был уже не тот — не ласковый, а сдавленный:
— Так это… это ж всё равно теперь общее. Вы поженились. Пополам всё.
— Нет, — сказала Тамара Ивановна. И тут ей пригодилась вся тридцатилетняя бухгалтерия. — Наследство, полученное до брака, — это личное имущество. Не делится. Ни при каком разводе. Сдаёт она, деньги её. И останется её, сколько бы вы Настю ни «обламывали».
Тётка Валентина за столиком невесты вдруг встала.
— А я вам ещё вот что скажу, Раиса, — произнесла она громко, на весь зал. — Настя мне на новую крышу дала сто тысяч в апреле. Просто так дала. А ты про чемоданчик тут заливаешь. Постыдилась бы.
Валентина села. Так же внезапно, как встала.
Свекровь схватилась за спинку стула. Одной рукой. Села.
Тамада тихонько выдернул шнур из колонки, и микрофон в её руке пискнул и заглох. Раиса Петровна осталась сидеть с погасшим микрофоном, как человек, у которого посреди фразы выключили звук.
Серёжа встал. Пробормотал что-то про «воздухом подышать» и двинулся к выходу, на ходу доставая сигареты. У дверей его перехватил кто-то из друзей — но жених только отмахнулся и вышел на крыльцо.
За столами зашушукались. Со стороны жениха — уже без прежнего единодушия.
— Ну, свадьба, — сказала пожилая гостья за ближним столом, ни к кому не обращаясь. — Не соскучишься.
Тамара Ивановна положила планшет обратно в сумочку. Подошла к Насте, наклонилась.
— Настюш. Ты как?
— Нормально, — сказала Настя. И вдруг усмехнулась. — Тёть Том, я думала, ты про погоду скажешь.
— Про погоду в другой раз.
Она выпрямилась. Серёжин бокал с шампанским стоял нетронутый — жених выскочил, не допив. Тамара Ивановна взяла этот бокал и переставила его на соседний, пустой стол. Чтоб не мешался.
Раиса Петровна проводила бокал взглядом, но ничего не сказала. Сказать было нечего.
Через две недели позвонила сама Настя.
— Тёть Том, ты сидишь?
— Стою вообще-то, картошку чищу. Говори.
— Мы с Серёжей разъезжаемся. Пока не развод. Но он к матери переехал.
Тамара Ивановна отложила нож.
— А чего так?
— Да он после свадьбы начал: «перепиши на нас Кутузовский, чтоб по-семейному». Каждый день. То ласково, то с обидой. Мать его наверняка накрутила. А я не хочу по-семейному. Я хочу — как бабушка завещала.
— И правильно.
— Раиса Петровна теперь всем в подъезде рассказывает, что я его выгнала. Что охотница за квадратными метрами. Представляешь? Это я-то охотница.
— Пусть рассказывает, — сказала Тамара Ивановна. — У неё микрофон уже отобрали. Пусть в подъезде отыгрывается.
Настя фыркнула в трубку.
— Тёть Том. Спасибо, что тогда встала.
— Да ладно тебе.
— Нет, правда. Я бы не смогла. Сидела бы и терпела.
— Смогла бы. Просто рано ещё было. — Тамара Ивановна снова взяла нож. — Ладно, иди. Мне картошку дочистить надо, а то Игорь придёт голодный, ворчать будет.
— А Игорь-то что говорит про всё это?
— А что Игорь. Игорь газету читает и делает вид, что его это не касается. Как обычно.
— Мужики, — вздохнула Настя.
— Мужики, — согласилась Тамара Ивановна и сбросила очистки в пакет.
