Ира заглушила двигатель, но руки с руля не убрала. Сквозь запотевшее стекло она видела, как он у входа в ресторан держит чужую женщину за локоть. Не за талию. За локоть. Так держат, когда помогают перешагнуть лужу или не хотят, чтобы поскользнулась.
Женщина запрокинула голову и засмеялась. Волосы у неё были светлые, подсвеченные фонарём, и Ира машинально отметила — не крашеные. Или хорошо крашеные. Такие волосы не лежат после салона, такие растут.
Он наклонился и сказал ей что-то на ухо. Женщина кивнула. Они не целовались. Просто стояли под козырьком, пока гардеробщик не подал ей плащ. Потом он открыл перед ней дверь такси. Женщина села, махнула рукой. Он остался на тротуаре, сунул руки в карманы. Такси уехало.
Ира выдохнула. Лоб прижался к холодному стеклу. Она приехала сюда не следить. Она приехала забрать его, потому что у Валеры сел телефон, а мама в больнице уже второй день не отвечает на звонки, и нужно было решать, ехать туда ночью или ждать утра. Номер ресторана знала из его же смс, отправленного четыре часа назад: «Ужин с партнёрами, буду поздно».
Партнёры, значит.
Она откинулась на спинку сиденья. Тело сделалось лёгким и пустым, как картонная коробка из-под обуви. Где-то внутри застрял гвоздь. Ира сидела, считала вспышки аварийки — семнадцать, восемнадцать, — пока не поняла, что он идёт к машине. Его машине. Свою она оставила в пятидесяти метрах, за поворотом.
Он прошёл мимо. Не обернулся. Сел в свою, завёл, поехал.
Ира смотрела, как удаляются красные огни, и думала, что надо бы тоже завести мотор. Но не заводила. Вместо этого открыла дверь, вышла под моросящий дождь и вдохнула так глубоко, что закололо рёбра.
Дом встретил её запахом вчерашних котлет и работающего телевизора. Он уже был в спальне. Дверь приоткрыта, свет из щели падал на пол в коридоре. Ира сняла пальто, повесила на вешалку. Потом сняла и перевесила — сначала не на тот крючок.
— Ты чего не спишь? — спросил он из глубины комнаты.
Ира замерла. Голос был обычный, с той самой интонацией, с которой он спрашивал её по вечерам уже одиннадцать лет. Без вины, без осторожности, без паузы перед ответом.
— Мама звонила, — сказала она.
Не совсем правда. Мама не звонила — звонила Ирина тётка из Воронежа, сказала, что та снова лежит пластом, и врачи говорят что-то про сердце, но мать запретила Ире говорить, нечего её дёргать.
— Ну и как она?
— Нормально. Давление.
— Ты едешь?
— Утром решу.
Тишина. Потом скрип кровати. Он встал, подошёл сзади, положил руки ей на плечи. От него пахло мятной жвачкой и чужим парфюмом — сладким, с какой-то цитрусовой нотой. Ира сдвинула лопатки.
— Устал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Есть немного. Ужин затянулся.
— И как партнёры?
— Да ну их. Хотят цену ниже рынка, а объёмы смешные.
Он убрал руки и ушёл в ванную. Ира услышала, как зашумела вода. Она стояла в коридоре, смотрела на вешалку и видела, как с её собственного пальто капает на пол. Лужица собиралась у самого порога, тёмная, неровная. Ира не двигалась. Потом пошла на кухню, взяла тряпку, вытерла. Пальто перевесила в ванную, на дверь.
Этой ночью она не спала. Лежала на спине, слушала, как Валера дышит — ровно, с лёгким присвистом на выдохе, знакомо до тошноты. Ей хотелось повернуться и спросить: «Кто она?» Но вопрос был уже не важен. Важно было другое — он стоял на тротуаре, держал её за локоть и был совершенно, непереносимо спокоен. Так люди не прощаются после делового ужина. Так закрывают дверь за человеком, с которым только что прожили маленькую отдельную жизнь.
Утром Ира встала в шесть. Поставила чайник, потом выключила — не хотела звука. Надела спортивный костюм, собрала сумку. Валера вышел из спальни, заспанный, в мятых домашних штанах. Встал у дверного косяка, потянулся.
— Ты куда?
— В Воронеж. К маме.
— Так рано?
— Пробки.
Он кивнул, поскрёб щёку. Прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана. Ира стояла с сумкой у двери и смотрела, как он пьёт, как двигается его кадык. Она знала его так долго, что знала, что́ он скажет дальше: «Осторожно на трассе. Там после поворота на Елец камеры». Он всегда это говорил, когда она уезжала одна.
— Осторожно на трассе. Там после поворота на Елец камеры.
— Помню.
Она закрыла дверь, не поцеловав. Это было первое, что она сделала намеренно.
Дорога заняла пять часов. Ира не включала музыку, не слушала радио. Окно приоткрыто, ветер бьёт в щеку, остужает кожу. Перед въездом в город остановилась у заправки, купила матери апельсинов и пузырёк с зелёными таблетками — тот самый, который мать просила купить ещё в прошлый приезд. Телефон Валеры молчал. Её — тоже.
Тётка встретила её у подъезда, поджав губы:
— Наконец-то. Я ей говорю, вызови дочь, а она: у Ирочки своя жизнь. Какая там жизнь, Ир? Ты себя в зеркало видела?
Ира не ответила. Мать лежала в палате на четверых, у окна. Щёки ввалились сильнее, но взгляд был ясный, цепкий. Увидев Иру, она не улыбнулась, а прищурилась:
— Кто-то тебя сюда гнал. Выкладывай.
Ира присела на край кровати, положила пакет с апельсинами на тумбочку. На тумбочке лежали очки, пустой стакан и молитвослов с потёртой обложкой. Ира взяла его, полистала без цели.
— Никто меня не гнал. Просто соскучилась.
— Врёшь ты плохо, Ирка. Всегда плохо врала. Даже в детстве, когда тройку прятала, у тебя уши краснели.
Ира закрыла молитвослов, положила обратно. Мать смотрела на неё, и в этом взгляде было не сочувствие, а досада — что дочь опять приехала, не разобравшись в себе, и теперь будет сидеть над душой.
— Валера? — спросила мать.
— Почему сразу Валера?
— Потому что больше у тебя никого. И слава богу.
Ира усмехнулась. Слава богу. Вот уж правда.
— Мам, а как ты узнала, что папа гуляет?
Мать перевела взгляд в окно. Там, за стеклом, темнели ветки лип, сырые после ночного дождя. Мимо прошла медсестра с капельницей.
— Никак. Он сам сознался. Пришёл, сел на табуретку и сказал. Я как раз пельмени лепила. Вот так, руки в муке, а он сидит и говорит: «Нина, я больше так не могу».
— И что ты?
— Пельмени долепила. А потом ушла в спальню и сидела до утра. Он всю ночь на табуретке просидел, боялся войти.
— А утром?
— А утром я собрала ему вещи.
Ира помолчала. Пакет с апельсинами сползал с тумбочки, она поправила его.
— Ты его любила?
— Любила. До самой его смерти любила. Но жить с ним больше не могла. Это разные вещи, Ир.
Мать отвернулась к стене. Ира подумала, что разговор окончен, но та добавила тихо:
— Он мне все сердце выел. По кусочку. До самой грыжи.
Ира осталась в Воронеже на четыре дня. Мать шла на поправку, ворчала, что ей скучно, что тётка опять принесла не ту простоквашу. Валера звонил два раза. Первый раз спросил, как мать. Ира сказала — нормально. Второй раз спросил, когда приедет. Ира сказала — не знаю. Он помолчал и спросил:
— У тебя всё в порядке?
— Да. А у тебя?
— Тоже.
И всё.
На пятый день Ира села в машину и поехала обратно. Подъезжая к дому, она заметила, что на подоконнике кухни горит свет. Валера встречал. Не у двери — у окна. Он стоял, опершись ладонями о подоконник, и смотрел во двор. Ира не сразу вышла из машины. Дождь снова моросил, на лобовом стекле собирались капли, и Валера за стеклом расплывался, как отражение в тёмной воде.
На столе — две тарелки, салфетки, бутылка вина, не откупоренная. Валера стоял у плиты, помешивал что-то в сковороде. Ира сняла пальто, не сводя с него глаз.
— Ужин? — спросила она.
— Ну да. Ты же с дороги.
Он повернулся, и Ира увидела, что он старается. Слишком старается — так он делал, когда чувствовал за собой вину по мелочи: забыл про день рождения тёщи, сорвался, не то купил. Тогда он тоже готовил и откупоривал вино.
Ира села. Есть не хотелось, но она взяла вилку. Гречка, поджаренная с грибами. Раньше это блюдо было их воскресным ритуалом — до того как он перестал бывать дома по воскресеньям.
— Ну как мать? — спросил Валера, усаживаясь напротив.
— Отпускают. Тётька с ней поживёт пока.
— Хорошо.
Он разлил вино. Бокалы стукнули. Ира поднесла свой к губам, не отпила. Смотрела, как он пьёт — быстро, с жадностью, словно ему нужно было смазать горло, чтобы сказать что-то трудное.
— Ир, я тебе хотел…
— Не надо, — сказала она.
Он замер с бокалом.
— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.
— Знаю. И не надо.
Он поставил бокал. Поднёс было руку к лицу, но одёрнул. Ира заметила это. Тот самый жест — потёр бы переносицу, если бы не знал, что она замечает, когда он врёт.
— Ир, послушай…
— Я видела тебя у ресторана. В четверг.
Тишина. Гречка остывала в тарелках. Вода в батарее щёлкнула, и Ира вздрогнула.
— Ты следила за мной? — спросил он, и в голосе прорезалось не возмущение, а облегчение. Словно он давно ждал этого разговора и боялся, что она не спросит.
— Приехала забрать. Хотела, чтобы ты позвонил маме. Твой телефон не отвечал.
Валера кивнул. Пальцы его лежали на столе, расслабленные, ладонями вниз. Он был спокоен. Того же спокойствия, что на тротуаре, когда он закрывал дверь за той женщиной.
— Её зовут Ася, — сказал он.
Ира почувствовала, как в груди расползается что-то холодное, не боль — скорее равнодушие. Она смотрела на его губы, которые выговаривали это имя, короткое, глупое, девичье.
— Она из Смоленска. Мы познакомились на конференции. Это началось недавно.
«Недавно» — слово, которое должно было всё объяснить. Ира поймала себя на мысли, что считает слоги: не-дав-но. Три слога. Она молчала, и Валера заговорил быстрее, заполняя паузу:
— Я не знаю, что с этим делать. Я не хотел, чтобы ты знала. Я не собираюсь уходить.
— Почему?
— Что — почему?
— Почему ты не собираешься уходить?
Он осёкся. Поднял бокал, отпил, поставил. Ира видела, как у него на виске пульсирует жилка. Всё это было так предсказуемо, что ей стало скучно. Скучно смотреть, как мужчина, которого она знала одиннадцать лет, пытается усидеть на двух стульях, не задев ни одного.
— Потому что я люблю тебя, — сказал он наконец.
— А её?
— Не знаю. По-другому.
«По-другому». Ира вдруг вспомнила, как два года назад они ездили в Крым, и Валера утром вышел в одних плавках на балкон, и соседка снизу, пожилая женщина, закричала: «Мужчина, постесняйтесь!» А он рассмеялся и сказал: «Я у себя дома». Ира тогда тоже смеялась. Теперь ей хотелось спросить: а где твой дом, Валера? В какой из этих жизней?
Она встала. Подошла к окну. На подоконнике лежала её вязаная салфетка, связанная матерью лет десять назад — с дыркой в углу, прожжённой утюгом. Ира не выбрасывала её, не замечала. Теперь же дырка бросалась в глаза.
— Вот и подарок для меня, — произнесла Ира, глядя в стекло, за которым уже не было дождя, только чернота и их отражение.
— Что?
— Ты спросил, что я хочу на день рождения. Помнишь? Я сказала — не знаю. Вот и подарок. Ты и эта твоя Смоленская. То, что ты не уходишь, а сидишь тут и врёшь мне в лицо.
Он встал тоже. Подошёл сзади, но не тронул. Ира видела его отражение — выше её на голову, ссутулившийся, руки вдоль тела. Он всегда не знал, куда девать руки, когда был виноват.
— Я не вру.
— Конечно. Ты «любишь по-другому». Очень удобно. Любить можно сколько угодно. Лишь бы фраза была красивая.
— Ира…
— Ир. Зови меня Ир, как всегда. Не надо торжественно.
Он замолчал. Отошёл к столу, сел. Ира осталась у окна. Молчание между ними было как недоеденная гречка — холодное, липкое.
Прошло минут пять. Ира думала о том, что завтра ей надо на работу, что у неё не готово годовое планирование, что в холодильнике стоит молоко, которое прокиснет. Думала о том, что мать в Воронеже спит, наверное, уже. Что тётка будет звонить утром и спрашивать, доехала ли она. И что нужно будет ответить ей что-то бодрое.
— Ты когда последний раз хотел меня? — спросила она, не поворачиваясь.
— Что?
— Когда. Последний. Раз. Хотел. Меня.
Он молчал. Ира обернулась. Он смотрел в стол, вертел вилку в пальцах. Вилка выскользнула, звякнула о тарелку.
— Не помню, — сказал он.
Ира кивнула. Сняла салфетку с подоконника, сложила вчетверо, положила на стол. Вышла в коридор, надела пальто.
— Ты куда?
— Подышать.
— Ночью? Ир, давай поговорим.
— Мы уже поговорили. Ты сказал всё, что хотел. Я услышала.
Она открыла дверь. Остановилась на пороге, взявшись за ручку. Валера стоял в проёме кухни, и свет падал на него сбоку, делая лицо старше. Ира смотрела на него и понимала: вот он, её муж, с которым она одиннадцать лет делила простыни и долги, и она знает о нём всё — как он трёт глаза по утрам, как ругается в пробках, как боится стоматологов. Но это знание ничего не весит. Оно как пыль на подоконнике — есть, а не держит.
— Ты её за локоть держал, — сказала Ира. — Я сразу поняла. За локоть — это не про постель. Это про нежность. И про то, что ты боишься её уронить.
Он вздрогнул. Открыл рот, но не сказал ничего.
Ира закрыла за собой дверь. Спустилась по лестнице, вышла во двор. Дождь кончился, воздух был сырой и тёплый. Она села в машину, завела мотор. Руки лежали на руле, но она не трогалась. Смотрела на окна своей квартиры. На кухне горел свет, Валера стоял у окна, точно так же, как перед её приездом. Смотрел вниз. Она видела его силуэт, неподвижный, как мишень.
Потом он отошёл. Свет погас.
Ира включила передачу и выехала со двора. Впереди была ночная трасса, пустая и блестящая после дождя, и она вела не в Воронеж и не в Смоленск. Она просто вела. Ира не знала, куда приедет. Знала только, что назад — нет.
На подоконнике квартиры осталась вязаная салфетка с дыркой. Ира не вернулась за ней. Возможно, Валера выбросит её утром. Возможно, оставит лежать и будет натыкаться на неё взглядом, проходя мимо. Это уже не имело значения. У предметов своя жизнь. У неё начиналась другая.
