Мы стояли в светлой студии на фоне огромного нарисованного камина, когда моя золовка Рита решительным шагом подошла к моему стулу, схватила его за спинку и волоком перетащила на самый край съёмочной площадки. Ножки стула противно скрипнули по ламинату.
— Так, Нина, на семейном портрете встанешь с краю, — громко, чтобы слышали абсолютно все присутствующие, распорядилась она, с важным видом отряхивая руки. — В центре будет наша родня. Только кровные. А ты у нас человек пришлый, так что без обид. Композиция требует правильных акцентов.
Я посмотрела на переставленный стул, сиротливо приткнувшийся возле бутафорского фикуса, а затем перевела взгляд на золовку. До золотой свадьбы свёкров оставалась ровно неделя. Этот большой портрет, ради которого нас всех сегодня собрали в законный выходной, заставили одеться в согласованную бежево-оливковую гамму и тщательно причесаться, должен был занять главное место в гостиной родителей моего мужа. Ему предстояло висеть над диваном долгие годы, свидетельствовать о нерушимости семейных уз, демонстрироваться каждому гостю и собирать пыль.
И на этом эпохальном историческом полотне мне, жене их сына, с которой Вадим прожил двадцать два года, официально отводилась роль безликой массовки. Роль второстепенного персонажа, которого при желании можно аккуратно отрезать ножницами перед тем, как вставить фотографию в парадную рамку, совершенно не повредив при этом основную сюжетную линию. Рита уже суетилась возле родителей, одёргивая на матери красивую шёлковую блузку и проверяя, ровно ли сидит галстук на отце.
Я обернулась к молодому парню с камерой. Он тактично делал вид, что невероятно увлечён сложными настройками синхронизатора на огромной вспышке под белым зонтом.
— Дмитрий, — спокойно и достаточно громко сказала я. — Пожалуйста, ничего сегодня не удаляйте. Сохраните все варианты и все составы, которые мы снимем, даже если вас потом попросят что-то убрать.
Дмитрий коротко кивнул, не поднимая глаз от объектива. Он был настоящим профессионалом, привыкшим документировать корпоративы, свадьбы и прочие стихийные бедствия, поэтому сохранял абсолютный нейтралитет.
Мой муж Вадим, до этого отлучавшийся к кулеру в коридор за водой для матери, вернулся в студию как раз в тот момент, когда Рита заканчивала выстраивать свою идеальную мизансцену.
— Вадик, ты садишься справа от папы! — скомандовала золовка, указывая на место в самом эпицентре площадки, прямо под ослепительным светом софитов. — А Нина там, возле торшера. Я уже всё проверила, свет ложится идеально.
Вадим остановился с двумя пластиковыми стаканчиками в руках. Он посмотрел на мой одинокий стул у искусственного дерева, потом на сестру, чьё лицо раскраснелось от организаторского восторга.
— Рита, ты ничего не перепутала в сценарии? — нахмурился муж. — Нина — моя жена. Мы стоим вместе.
— Вадик, ну не порть мне кадр! — закатила глаза новоявленная Феллини, всплеснув руками. — Я же не выгоняю её из студии на улицу. Просто визуально геометрический центр должен принадлежать основателям рода и их непосредственным детям. Это классика портретной съёмки, посмотри любые королевские семьи! Жена — это статус приобретённый, бумажный, а кровь — это навсегда.
Она командовала с таким непробиваемым пафосом, словно снимала исторический эпос с многомиллионным бюджетом, где сама играла королеву, а мне милостиво разрешила подержать опахало в массовке.
Свёкор, Николай Степанович, тяжело вздохнул и кашлянул, явно чувствуя нарастающую неловкость:
— Риточка, ну правда, что за глупости. Пусть ребята рядом встанут. Что мы, чужие люди, чтобы по углам жаться? Родня ведь.
— Папа, не мешай режиссёру! — командирским тоном выдала золовка. — Вы с мамой главные герои, мы с Вадиком — ваше прямое продолжение, наследники традиций. А Нина создаст красивый, элегантный фон. Дмитрий, мы готовы! Снимайте!
Вадим поставил стаканчики на подоконник и сделал шаг к сестре, явно намереваясь прекратить этот балаган, но я тронула его за локоть, останавливая готовые сорваться резкие слова.
— Всё в порядке, Вадим, — тихо сказала я. — Встань к родителям. Пусть Маргарита снимет свой шедевр так, как она его видит. Не порть матери праздник скандалом.
Муж недовольно сжал челюсти, но, перехватив мой спокойный, многообещающий взгляд, молча пошёл к центру декорации. Я села на свой стул с краю, закинула ногу на ногу и приготовилась наблюдать за тем, как семейный праздник окончательно превращается в холодный, расчётливый кастинг.
Начались съёмки. Точнее, их мучительная имитация, потому что все главные роли Рита давно расписала и утвердила в своей голове. Она безостановочно бегала от камеры к нарисованному камину, поправляла мужу воротник, требовала, чтобы свекровь держала спину неестественно прямо, и постоянно делала замечания Дмитрию, словно он был не фотографом, а нерадивым ассистентом.
— Свет слишком жёсткий, Дмитрий! Вы нам сейчас все возрастные изменения проявите, уберите тени! И почему Вадик так сутулится? Вадик, улыбайся, ты же счастлив в кругу семьи! Мама, не клади руки на колени, это поза покорности, а нам нужна стать! Папа, смотри чуть выше объектива, в вечность!
Вадим улыбался так, будто ему только что прописали курс крайне болезненных инъекций, и он пытается скрыть это от врачебной комиссии. Свекровь, Анна Васильевна, обычно очень мягкая, домашняя и смешливая женщина, застыла на диване с выражением лёгкой паники на лице, боясь лишний раз моргнуть. Николай Степанович смотрел «в вечность» взглядом человека, который мысленно подсчитывает, сколько времени осталось до окончания этого кошмара.
Только сама Рита сияла в центре композиции. Она обнимала родителей за плечи с видом полноправной собственницы, только что успешно пересчитавшей свои главные активы и готовой предъявить их совету директоров.
Я сидела с краю, зажатая между торшером и кадкой с пластиковой растительностью, и с интересом наблюдала за этим вымученным производственным процессом. Фотограф методично щёлкал затвором, вспышки ослепительно били по глазам. Дмитрий сохранял то самое ледяное спокойствие, которое вырабатывается только у людей, привыкших работать с очень нервными заказчиками.
— Нина, не смотри в объектив так мрачно! — неожиданно донеслось до меня из центра площадки. — Ты портишь мне общую тональность кадра. Создай лёгкость, улыбнись одними уголками губ!
— Я работаю над вхождением в образ фона, Рита. Фон должен быть массивным и загадочным, — невозмутимо отозвалась я, даже не пошевелившись.
Примерно через сорок минут этой экзекуции Рита наконец скомандовала короткий перерыв и быстрым шагом подошла к ноутбуку на передвижной стойке, куда автоматически выводились готовые снимки.
— Так, давайте посмотрим материал, — деловито заявила она, вглядываясь в экран. — Вот этот дубль неплох. А здесь мама моргнула, удаляем. Дмитрий, подождите, а почему на этом кадре Нину так чётко видно? Я же просила увести её в глубокий расфокус! Она перетягивает на себя внимание от центра!
Фотограф устало потер переносицу и монотонно пояснил:
— Глубина резкости не позволяет размыть одного конкретного человека, если он находится физически в той же плоскости, что и остальные участники съёмки. Законы оптики.
— Значит, отодвиньте её дальше! В тень! — возмутилась золовка, ничуть не смутившись. — Или знаете, что… вообще давайте сделаем несколько кадров чисто своим узким кругом. Нина, посиди пока, мы сейчас снимем ядро семьи без лишних элементов.
Рита явно упивалась своей властью на площадке. Для некоторых людей семейный праздник — это не повод разделить общую радость, а удобный кастинг, чтобы утвердить себя на главную роль.
Услышав это, Вадим решительно шагнул из кадра, едва не уронив стойку с отражателем.
— Ядро семьи закончило съёмки, — раздельно и чётко произнес он. — Рита, если ты сейчас же не прекратишь этот балаган с распределением ролей, мы с Ниной просто вызовем такси и уедем. Прямо сейчас.
— Ты готов испортить родителям золотую свадьбу из-за капризов своей жены?! — тут же пошла в агрессивную атаку золовка, призывая в свидетели растерянных стариков. — Я всё организовала! Я нашла лучшую студию в городе! Я продумала концепцию портрета!
Анна Васильевна тихо вздохнула, поправляя сбившуюся на груди брошь:
— Риточка, доченька, ну давай уже как-то все вместе сфотографируемся, по-человечески. Мы устали сидеть под этими лампами, как на параде. У папы уже шея затекла.
Я бросила взгляд на большие настенные часы в студии. Мы арендовали студию на два часа и оплачивали съёмку пополам: половину — мы с Вадимом, половину — Рита. Прошёл уже час и десять минут, а значит, Рита успела получить десятки кадров по своей концепции. Оставшиеся пятьдесят минут она точно не могла единолично присвоить себе. И я собиралась использовать каждую секунду.
Я неторопливо поднялась со своего крайнего стула, расправила складки на платье и подошла к фотографу.
— Дмитрий, у нас осталось почти пятьдесят минут, — я мягко обратилась к парню. — Ритину концепцию вы отсняли. Теперь давайте сделаем другую серию — нормальные живые семейные фотографии. Вот теперь у нас будет второй состав. Его тоже сохраните полностью.
Рита возмущённо вскинулась, закрывая собой ноутбук:
— Какую ещё серию?! Я тут решаю, как мы будем выглядеть в вечности! У нас ещё не отснят крупный план родителей с детьми!
— Твоя вечность уже благополучно отснята, Рита, — совершенно спокойно ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Ты получила свои идеальные, выверенные кадры кровного состава. У тебя их там штук двести. А теперь мы сделаем нормальные, живые фотографии для нашей семьи. Без титров и указаний, кому как дышать.
Я отвернулась от онемевшей золовки и подошла к свёкрам.
— Анна Васильевна, Николай Степанович, пожалуйста, вставайте с этого жёсткого дивана. Идите сюда, к большому окну. Здесь прекрасный мягкий свет, и больше не нужно держать спину по стойке смирно.
Они переглянулись и с явным, неподдельным облегчением поднялись. Свекровь привычным жестом поправила волосы, свёкор с кряхтением размял затёкшие плечи и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, которая явно душила его весь последний час.
Вадим подошёл ко мне, крепко обнял за талию и погладил по плечу. Мы встали рядом с родителями у огромного студийного окна, за которым виднелся город. Не в центре, не с краю, а просто рядом, в плотной, непринуждённой группе.
— Рита, ты идешь в кадр? — спокойно спросил Вадим сестру, которая застыла у камина.
Золовка стояла посреди покинутой всеми декорации, будто забытый на сцене манекен после того, как представление уже отыграли и зрители давно ушли в буфет. Её идеально выстроенная симметрия была безжалостно разрушена самой жизнью.
— Я не буду в этом участвовать! — взвизгнула она. — Это глубоко непрофессионально! Вы ломаете всю геометрию кадра! Вы стоите вразнобой!
— Геометрия кадра немного подождёт, — улыбнулась я. — Дмитрий, выключите, пожалуйста, эти страшные софиты. Снимайте нас просто так, пока мы разговариваем.
И мы действительно начали просто разговаривать. Вадим вспомнил какую-то уморительную историю из их с Ритой детства про сбежавшего с балкона хомяка. Николай Степанович искренне, раскатисто рассмеялся, обняв жену за плечи. Анна Васильевна с улыбкой прижалась к мужу. Я поправила Вадиму непослушную прядь волос.
Дмитрий, явно обрадованный сменой формата, неслышно перемещался вокруг нас с камерой, ловя настоящие моменты. Он щёлкал затвором, но без студийных вспышек это почти не замечалось. Не было никаких искусственных команд «посмотрите в объектив», «замрите» или «улыбайтесь». Была просто семья, которая наконец-то смогла выдохнуть после тяжелой официальной части.
Рита потопталась на месте минут пять, поняла, что её гордый бойкот никто совершенно не замечает, и с недовольным лицом подошла к нашей группе.
— Встаньте плотнее, между вами дыры! — по привычке буркнула она, пытаясь физически втиснуться между мной и своей матерью.
— Просто стой и дыши, Рита, — посоветовал ей Вадим, не убирая руки с моей талии. — И постарайся хотя бы десять минут не руководить нашим дыханием.
Оставшееся время аренды пролетело незаметно. Мы дурачились, менялись местами, свёкры даже немного потанцевали вальс у окна, пока мы с Вадимом хлопали им в ладоши, а Дмитрий снимал это снизу, сидя на полу. Рита физически присутствовала в кадре, но её безжалостно лишили невидимого мегафона. Она то хмурилась, то пыталась снова выстроить нас по росту, то одёргивала отца, но её команды тонули в общем шуме и смехе. Её роль внезапно свелась к тому, чем она так пугала меня в самом начале — к массовке. Точнее, к человеку, который всё ещё является частью большой группы, но больше не имеет ни малейшего права ею управлять.
Ровно через неделю, в субботу, мы собрались в просторной квартире свёкров. Дмитрий прислал ссылку на облачное хранилище с готовыми, обработанными фотографиями. Это был день большой премьеры.
Рита приехала на полчаса раньше нас. Когда мы с Вадимом вошли в гостиную и сели за накрытый стол, она уже деловито подключила свой ноутбук к большому телевизору на стене и с видом триумфатора, принесшего благую весть, готовилась к показу.
— Я лично отобрала лучшие кадры, — уверенно заявила она, едва мы успели поздороваться. — Дмитрий, конечно, не гений ретуши, но я выжала из его исходников абсолютный максимум. Папа, мама, смотрите внимательно. Вот этот пойдёт на большой холст в раму.
На огромном экране появилась первая композиция. Та самая, безупречная, «кровная».
Я смотрела на яркую плазму и при всём желании не могла удержаться от смешка. Фотография была технически выполнена великолепно. Свет ровный, ни одной лишней тени, цвета сочные, резкость идеальная. Но люди на ней выглядели несчастными заложниками, которые изо всех сил пытаются подать тайный сигнал спасателям.
Николай Степанович сидел на диване с таким суровым и напряженным лицом, будто готовился огласить суровый приговор трибунала. Анна Васильевна смотрела прямо в камеру стеклянным, немигающим взглядом. Рита, возвышаясь в центре, лучилась пластмассовым, отрепетированным превосходством. А я.… я сидела с самого краю, наполовину скрытая листом дурацкой бутафорской пальмы, с выражением абсолютного, непробиваемого спокойствия на лице.
— Какая прелесть, — сухо и очень чётко заметил Вадим. — Прямо готовый постер к скандинавскому триллеру про мрачные семейные тайны.
— Ты ничего не понимаешь в искусстве! — агрессивно отмахнулась Рита. — Зато посмотрите, какая выверенная иерархия! Сразу с первого взгляда видно, кто есть кто в этой семье. Я уже узнавала в багетной мастерской, они напечатают это метр на полтора, будет смотреться очень дорого!
Свёкор долго молчал, сняв очки и старательно протирая их носовым платком.
— Риточка… А мы там живые вообще есть?
— В смысле — живые? — искренне не поняла золовка, хлопнув ресницами. — Вы тут величественные. Вы — основатели рода! Вы задаёте тон!
— Я на этой фотографии основатель утренней очереди в районную поликлинику, а не рода, — мрачно проворчал Николай Степанович, водружая очки обратно на нос. — Смотреть тошно. А что там во второй папке было? Нина же просила фотографа сохранить всё.
Рита нервно дёрнула плечом и недовольно щёлкнула мышкой по экрану ноутбука.
— Там сплошной технический брак и самодеятельность. Вы же начали ходить по студии, смеяться, разбрелись кто куда, свет ушел. Дмитрий это тоже скинул для количества, но это абсолютно не для печати. Это стыдно на стену вешать.
— Открой, — твёрдо, не терпящим возражений тоном сказал Вадим.
Рита нехотя, с громким театральным вздохом, открыла вторую папку.
На экране мгновенно вспыхнул кадр, сделанный у большого окна. Мы не смотрели в объектив, никто не позировал. Вадим что-то шептал мне на ухо, я искренне смеялась, уткнувшись лицом ему в плечо. Анна Васильевна смотрела на нас с такой тёплой, настоящей, живой улыбкой, от которой вокруг её глаз собрались добрые лучистые морщинки — те самые, которые Рита так яростно требовала замазать светом в первой части. Николай Степанович крепко и уверенно приобнимал жену за талию, выглядя на этой фотографии лет на десять моложе своего возраста.
А Рита… Рита стояла чуть сбоку от нашей группы, с приоткрытым ртом и крайне растерянным выражением лица, потому что именно в этот момент она не контролировала никого из присутствующих. На фоне нашей общей, искренней семейной радости она смотрелась единственным чужим человеком на этом празднике жизни.
— Ой, — тихо, с придыханием сказала свекровь, прижав руки к груди. — Коля, посмотри скорее. Какие мы здесь все хорошие. Какие настоящие.
— Вот эту мы и повесим над диваном, — уверенно кивнул свёкор, и в его голосе зазвучал металл. — Живую. Где мы все вместе, где всем хорошо. И Нина с Вадимом рядом стоят, как и положено мужу с женой.
Рита вскочила с места, сжав кулаки от злости.
— Вы с ума сошли?! — сорвалась она на визг. — Это же отвратительные черновики! Вы посмотрите на композицию, она завалена! Нина вообще почти в центре оказалась! А я сбоку стою, как бедная родственница, которую из жалости позвали!
— Иногда роль постороннего человека достаётся не по паспорту, а по качеству собственной режиссуры, — негромко, но очень отчётливо произнесла я, глядя прямо на неё.
— Я не позволю вешать этот ужас в доме! — Рита в отчаянии взмахнула руками. — Я заказывала классический портрет! Я всё планировала до мелочей! Если вы повесите эту мазню, я свою, правильную фотографию распечатаю и себе заберу!
— Прекрасная идея, Рита, — спокойно поддержал её Вадим, отодвигая своё блюдце. — Забирай. Можешь даже аккуратно обрезать нас с Ниной в редакторе, чтобы мы не портили тебе идеальную геометрию одиночества. А эту светлую фотографию для родителей закажем, оформим в багет и оплатим мы с Ниной.
Рита с силой захлопнула крышку ноутбука, пробормотала себе под нос что-то злобное про черную неблагодарность и пустую трату таланта, после чего быстро оделась в прихожей и уехала, демонстративно отказавшись от праздничного чаепития со своим любимым десертом.
С того самого дня она больше никогда не берется организовывать наши общие семейные мероприятия. Никаких больше обязательных кастингов, никаких расписанных ролей и строгих указаний, кому, где сидеть за новогодним столом или на чьём-либо дне рождения.
Огромный холст с нашей «неправильной», несимметричной, но удивительно живой фотографией теперь висит в гостиной свёкров на самом видном месте. Каждый раз, когда мы приходим к ним в гости, я с удовольствием смотрю на него. Там нет выверенной иерархии, нет идеальных поз и безупречного студийного света, скрывающего морщины. Зато там есть настоящая семья.
А Рита свою идеальную фотографию всё-таки напечатала в большом формате. Правда, как мы узнали немного позже от общих знакомых, она действительно не поленилась и в фоторедакторе отрезала мой крайний стул вместе со мной. Говорят, теперь этот массивный шедевр висит у неё дома в коридоре. Идеальная композиция. Идеальная, безупречная кровная родня по центру. И просторная, холодная пустота по краям.
Ведь если слишком старательно вырезать живых людей из кадра, однажды рискуешь обнаружить, что на твоём идеальном портрете больше некого обнять.
