За окном мело так, что фонарь на углу превратился в размытое жёлтое пятно, а машины во дворе к утру стали одинаковыми белыми холмами. Таня стояла у плиты и мешала в кастрюльке кашу — гречневую, разваристую, с кусочком масла, который таял медленно, оставляя на поверхности жёлтые дорожки. На холодильнике под синим магнитом-корабликом висел рисунок: три палочки-человечка и рыжее солнце размером с голову. Внизу Тёма подписал печатными буквами, которые она сама научила его выводить: «МЫ».
— Мам, а солнце это кто? — спросил он от стола, болтая ногами. Тапки в форме заячьих мордочек уже не доставали до пола совсем чуть-чуть.
— Солнце — это солнце, — сказала Таня. — А эти трое — кто?
— Это я, ты и Барсик.
Барсик был серый кот, приблудившийся к ним прошлой осенью и оставшийся насовсем. Таня улыбнулась, поставила перед сыном тарелку и убрала со лба прядь. За три года она научилась радоваться таким вот утрам без запаса и без оговорок: снег, каша, тёплая кухня, рыжее солнце на холодильнике. Раньше она не умела. Раньше ей всё время казалось, что радость надо заслужить, а потом ещё оправдаться за неё.
Телефон завибрировал на подоконнике. Номер был не записан, но она узнала его сразу — по тому, как ёкнуло где-то под рёбрами, как будто тело помнило дольше, чем голова. Она смотрела на экран, пока звонок не оборвался. Через минуту пришло сообщение.
«Таня, это Игорь. Нам нужно поговорить. Это важно».
Она положила телефон экраном вниз и вернулась к плите, хотя мешать там было уже нечего.
* * *
Три года назад в этой же квартире — только тогда съёмной казалась и она сама, и вся её жизнь — Игорь собирал сумку. Тёме было одиннадцать дней. Он лежал в кроватке, туго завёрнутый, и сопел, а Таня сидела на краю дивана и смотрела, как муж складывает рубашки — аккуратно, по сгибам, как всегда.
— Ты можешь хотя бы не так спокойно? — сказала она тогда.
— А как надо? — Игорь не поднял головы. — Орать? Тебе от этого легче будет?
— Мне вообще ни от чего не будет легче. У нас ребёнку одиннадцать дней.
— Вот именно. — Он застегнул молнию. — Пока он маленький, он всё равно ничего не поймёт и не запомнит. Лучше сейчас, чем потом, когда он будет всё видеть.
Она запомнила эту фразу дословно. «Лучше сейчас». Как будто он делал ей одолжение. Как будто уходить от женщины с новорождённым — это забота.
Была другая. Он не скрывал, вернее, скрывал так плохо, что не скрывать было бы честнее. Марина, коллега, тридцать два, без детей, с машиной и квартирой от бабушки в центре. Таня узнала об этом ещё беременной, на седьмом месяце, и весь остаток срока прожила, делая вид, что ничего не происходит, — потому что боялась, что если признает вслух, то всё рухнет прямо сейчас, а рожать хотелось в мире, где ещё есть хоть какая-то опора.
Опоры не было. Игорь ушёл, оставив на столе конверт: там лежали деньги за квартиру, оплаченные на два месяца вперёд, и записка. «Я буду помогать. Не думай, что я подлец».
Она не думала, что он подлец. Она вообще старалась о нём не думать — это оказалось единственным способом не сойти с ума. Первые месяцы слились в один серый ком: кормления по ночам, стирка, температура, участковая педиатр с вечно поджатыми губами, деньги, которые заканчивались раньше, чем месяц. «Помощь» от Игоря пришла ещё дважды — по пять тысяч, переводом, без слов, — а потом перестала. На звонки он не отвечал, на сообщения писал редко и коротко: «сейчас тяжело», «зарплату задержали», «дай время». Потом и это прекратилось.
Мама приехала из Каменска на две недели, помогла и уехала — у неё был свой огород, своя спина, своя пенсия. «Подавай на алименты, — сказала она на прощание. — Чего ты его жалеешь». Таня кивала и не подавала. Не потому что жалела. Просто на всё, что было связано с Игорём, у неё не осталось сил — ни на ненависть, ни на суды, ни на очереди. Проще было вычеркнуть.
Она устроилась удалённо — сначала набирала тексты, потом стала вести соцсети для маленькой сети зоомагазинов, потом ещё для одной студии. Сидела с Тёмой сама, работала по ночам и в тихий час. Съехала из той квартиры в другую, подешевле, на окраину, где из окна был виден лес и труба ТЭЦ. Научилась экономить так, что это перестало быть унижением и стало просто навыком. Через полтора года выдохнула. Через два — впервые купила себе не по необходимости, а просто так: жёлтый свитер, потому что понравился цвет.
И вот теперь — «нам нужно поговорить, это важно».
* * *
Он позвонил ещё раз вечером, когда Тёма уже спал. Таня вышла на лестничную площадку, чтобы не разбудить, и ответила.
— Привет, — сказал Игорь. Голос был тот же и не тот же — ниже, глуше. — Спасибо, что взяла трубку. Я не был уверен.
— Что тебе нужно.
— Можно я приеду? Не сегодня. В выходные. Я хочу увидеть сына.
Она молчала. За окном лестничного пролёта по-прежнему мело, и снег в свете лампы летел не вниз, а как будто вбок и вверх, против всякой логики.
— Таня? Ты слышишь?
— Слышу. Зачем.
— Что «зачем»?
— Зачем тебе увидеть сына. Три года ты его не видел. Ты бы узнал его на улице?
Игорь помолчал.
— Я понимаю, что заслужил это. Я всё понимаю. Но он мой сын. Я имею право.
Вот оно, подумала Таня. Право. Она стояла в носках на холодном кафеле и чувствовала, как внутри поднимается что-то давно забытое — не злость даже, а усталое, тяжёлое удивление. Три года «имею право» спало где-то в нём, не мешая ни жить, ни не платить, ни не звонить. А теперь проснулось.
— Приезжай в субботу, — сказала она неожиданно для себя. — В два. Только предупреждаю: если ты его напугаешь или расстроишь, я закрою дверь, и больше ты сюда не придёшь.
— Я не напугаю. Спасибо. Таня, правда, спасибо.
Она нажала отбой и ещё постояла на площадке. Не потому что жалела его. Потому что где-то на дне всё-таки шевельнулась мысль: у Тёмы должен быть выбор. Когда-нибудь он спросит, был ли у него отец и почему его не было. И она хотела иметь возможность честно ответить: он приходил, я его пустила, дальше решай сам. Она не хотела быть той, кто закрыл дверь первой.
* * *
В пятницу она позвонила Лене. Лена была её единственной подругой из «прошлой жизни», которая не отвалилась после развода, — они познакомились ещё в институте, и Лена теперь работала юристом в консультации, разбирала чужие разводы и разделы с той же деловитостью, с какой другие разбирают шкаф.
— Пусти, конечно, если хочешь, — сказала Лена, когда Таня всё рассказала. — Только давай ты будешь понимать, во что вписываешься. Он что, официально к ребёнку никак? Алименты не платил?
— Нет. Пару раз перевёл в начале, и всё.
— А ты не подавала.
— Не подавала.
Лена вздохнула в трубку.
— Ну ты даёшь. Слушай сюда. Во-первых, ты в браке с ним ещё или развелись?
— Развелись заочно, два года назад. Он даже не приходил.
— Хорошо. Отцовство установлено, он в свидетельстве записан?
— Записан.
— Значит, юридически он отец со всеми правами и обязанностями. Обязанность содержать ребёнка до восемнадцати — есть, никуда не делась, платил он или нет. И вот тут важное: алименты ты можешь взыскать не только с момента, как подашь, но и за прошлое время. За три года назад.
Таня перехватила телефон другой рукой.
— Как за три года? Я же не подавала.
— По Семейному кодексу за прошедший период можно взыскать в пределах трёх лет, если докажешь, что ты пыталась получить содержание, а он уклонялся. У тебя переписка есть? Где ты просишь денег, а он «зарплату задержали», «дай время»?
— Есть. Всё есть, я ничего не удаляла.
— Вот это золото, Тань. Это доказательство, что меры принимались, а он уклонялся. Скриншоты, даты. Тогда суд может присудить за три года назад, а не только вперёд. Это, между прочим, немаленькие деньги.
Таня опустилась на табуретку в прихожей. Она никогда об этом не думала — что три года её ночной работы, её экономии, её жёлтого свитера, купленного «просто так» после долгих колебаний, имеют вполне конкретную денежную изнанку, которую по закону должен был нести не только её собственный хребет.
— И ещё, — продолжила Лена. — Раз уж он объявился. Ты имеешь в виду, что он захочет общаться с ребёнком, видеться. Это его право, да. Но у права есть обратная сторона. Знаешь, что такое лишение родительских прав?
— Знаю в общих чертах.
— Отца можно лишить прав, если он злостно уклоняется от содержания ребёнка и не участвует в его жизни. Три года без алиментов и без общения — это ровно оно. Я не говорю, что тебе надо прямо сейчас бежать его лишать. Я говорю, чтобы ты держала в голове: у тебя на руках гораздо больше, чем у него. Он думает, что приходит просить. А по-хорошему это ты можешь диктовать условия. Понимаешь разницу?
— Понимаю, — сказала Таня тихо.
— Не пугайся раньше времени. Просто не веди себя как виноватая. Ты ему ничего не должна. Наоборот.
Положив трубку, Таня долго сидела в прихожей, глядя на Тёмины сапожки у двери — маленькие, синие, с оторванной липучкой, которую она всё собиралась пришить. «Наоборот». Странно было это слышать. Три года ей казалось, что она всем что-то должна: сыну — отца, маме — «нормальную жизнь», даже бывшему мужу — какое-то великодушие, чтобы не быть «злой бабой, которая настроила ребёнка». А выходило, что должна ей.
* * *
Игорь приехал в субботу без пяти два. Таня видела в окно, как во дворе остановилась серая иномарка — не новая, но приличная, — и он вышел, поднял воротник, постоял немного, глядя на подъезд, как будто собираясь с духом. В руках у него был большой пакет из магазина игрушек.
Она открыла до звонка, чтобы не будить звонком Барсика, который дремал на батарее.
— Проходи.
Он вошёл, и первое, что она заметила, — он постарел. Не то чтобы сильно, но три года легли на него заметнее, чем на неё: у глаз появились морщины, в висках — седина, и держался он уже не так уверенно, как раньше. Раньше Игорь входил в любое помещение как хозяин. Теперь он топтался в прихожей, не зная, куда деть пакет и руки.
— Разувайся, тапки вот.
Тёма выглянул из комнаты — в шортах и футболке с экскаватором, взъерошенный после дневного сна. Увидел чужого дядю и замер, ухватившись за косяк.
— Тёма, — сказала Таня спокойно, — это дядя Игорь. Он пришёл в гости.
Она нарочно сказала «дядя». Не «папа». Не ей было решать за три года чужого отсутствия, кто тут папа. Пусть сначала станет хотя бы гостем, которого ребёнок не боится.
Игорь присел на корточки.
— Привет, Тёма. Я тебе тут… машинку привёз. Смотри какая.
Он достал из пакета большой оранжевый самосвал. Тёма посмотрел на самосвал, потом на маму. Таня кивнула. Тогда он осторожно подошёл, взял машинку двумя руками и тут же отступил обратно к косяку, прижимая её к груди.
— Спасибо, — сказал он тихо, потому что так учили.
— Пожалуйста, — сказал Игорь, и голос у него дрогнул.
Дальше был странный, вязкий час. Тёма постепенно оттаял — не к Игорю, а к самосвалу, — и стал катать его по полу, гудя. Игорь сидел на ковре, пытался играть, но у него не получалось попасть в ритм: он то слишком приставал, то отставал, спрашивал невпопад, называл экскаватор трактором. Он не знал этого ребёнка совсем. Не знал, что Тёма боится громких звуков, что засыпает только с зайцем без уха, что говорит «лисапед» вместо «велосипед» и обижается, если поправлять. Таня видела это со стороны, с кухни, откуда наливала им чай, и внутри у неё не было ни торжества, ни злорадства — только та же усталая ясность.
В какой-то момент Тёма всё же расхрабрился и подкатил самосвал прямо к ноге Игоря.
— Это кузов, — объяснил он серьёзно. — Сюда песок. А это кабина, тут сидит дядя.
— А куда мы везём песок? — спросил Игорь, обрадовавшись зацепке.
— На стройку. Строить дом.
— Дом для кого?
Тёма посмотрел на него как на непонятливого.
— Для нас же. Для меня, мамы и Барсика.
Игорь на секунду запнулся. Таня, стоя у плиты спиной к ним, видела всё в тёмном отражении оконного стекла — как он открыл рот, чтобы что-то сказать, и не сказал. В этом коротком детском перечислении — «я, мама и Барсик» — не было ни отца, ни обиды на отсутствие отца. Просто в Тёмином доме жили эти трое, и всё было полным, законченным, без пустого места, которое надо кем-то заполнять. Игорь, кажется, впервые это понял: он не для мальчика дырка, которую больно и стыдно вспоминать. Он для него — никто. Чужой дядя с самосвалом. И это было куда тяжелее любой обиды.
— Хороший дом получится, — сказал он наконец глухо.
Когда Тёма унёс самосвал в комнату — показывать Барсику, — Игорь остался за столом. Взял чашку, повертел, поставил.
— Он хороший, — сказал он. — Красивый.
— Хороший, — согласилась Таня.
— Таня. — Он поднял глаза. — Я знаю, что не имею права ничего просить. Но я хочу сказать. Я всё это время… я думал, что поступил правильно. Что молодой, что успею начать сначала. А оказалось, что я ничего не начал. Я просто всё потерял.
Она молчала, и он, приняв молчание за разрешение, продолжил.
— С Мариной мы разошлись через год. Не сошлись характерами, как в анекдоте. Потом я долго один. Мать болеет, я мотаюсь к ней в Ревду каждые выходные. И вот сижу как-то, и вдруг понимаю: у меня же есть сын. Ему три года, а я его ни разу толком не видел. И это… — Он провёл ладонью по лицу. — Это как обухом. Знаешь, говорят, локти кусать. Я не знал, что это по-настоящему бывает. А оно бывает.
Он замолчал, ожидая, видимо, что она что-нибудь скажет — утешит, или простит, или хотя бы смягчится. Таня смотрела на него и думала совсем не о том, о чём он ждал. Она думала: вот человек, который три года назад складывал рубашки по сгибам и говорил «лучше сейчас, пока он маленький». А теперь сидит и говорит про локти. И между этими двумя Игорями — три её года. Три года, которые он проспал, а она прожила по секундам.
— Что ты хочешь, Игорь? — спросила она наконец. — Не про чувства. По делу. Ты приехал не для того, чтобы просто извиниться. Скажи прямо.
Он помолчал.
— Я хочу быть в его жизни. Видеться. Может, забирать иногда. Быть отцом. Нормальным.
— Отцом, — повторила она. — Хорошо. Отцовство — это ведь не только когда приятно поиграть в самосвал по субботам. Ты в курсе, что отец обязан ребёнка содержать?
Игорь чуть напрягся.
— Я готов помогать. Конечно. Я же не отказываюсь.
— Помогать — это неопределённо. Есть слово поточнее: алименты. По закону — четверть твоего дохода на одного ребёнка. С этого месяца. И, — она сделала паузу, — за прошлые три года тоже.
— За прошлые? — Он нахмурился. — Так за прошлое же не платят, если не подавали.
— Платят, — сказала Таня ровно. — Если было видно, что мать пыталась получить деньги, а отец уклонялся. У меня сохранена вся наша переписка. Все твои «зарплату задержали» и «дай время». С датами. Юрист говорит, этого достаточно.
Она сказала это без нажима, тем же тоном, каким говорила про тапки и чай. И увидела, как что-то в лице Игоря сдвинулось — короткая, мгновенная работа мысли, которую он не успел скрыть. Не боль. Не стыд. Расчёт.
— Ты что, встречаешь меня с юристом наготове? — сказал он, и в голосе появилась знакомая нотка — обиженная, разворачивающая всё так, будто пострадавший тут он. — Я приехал к сыну, с открытой душой, а ты мне про деньги.
— Ты приехал ко мне со словами «я имею право», — напомнила Таня. — Права и обязанности ходят парой. Нельзя взять только приятную половину.
Игорь откинулся на спинку стула. Он молчал, глядя куда-то мимо неё, и Таня почти видела, как в нём идёт подсчёт — сколько это выйдет, за три года, четверть дохода, помноженная на тридцать шесть месяцев. Три года назад он тоже вот так считал: во что обойдётся остаться и во что — уйти. Тогда уйти вышло дешевле.
— Ты изменилась, — сказал он наконец, и это прозвучало почти как упрёк. — Раньше ты была другая.
— Раньше я была женщина с одиннадцатидневным ребёнком, которой муж собирал сумку, — сказала Таня. — Конечно, я была другая. Я тогда вообще еле стояла. Ты это время хорошо выбрал, чтобы уйти, — когда я не могла ни возразить, ни за себя постоять. А теперь могу. Это не я изменилась, Игорь. Это ты застал меня не в тот момент.
Он поморщился, будто она сказала что-то несправедливое.
— Я не враг тебе, Таня. И не враг ему. Я правда хочу как лучше.
— Тогда всё просто. — Она собрала со стола чашки. — Хочешь быть отцом — будь им целиком. Плати, приходи, узнай, что он засыпает с зайцем и боится громкого. Веди себя так, чтобы через десять лет он сам захотел тебя видеть. А не забирай себе только субботние самосвалы, оставляя мне все будни. Я это и так тянула три года. И, честно говоря, неплохо вытянула.
— А если я не смогу столько платить? — вырвалось у него, и он сам, кажется, понял, как это прозвучало.
Таня посмотрела на него долгим спокойным взглядом.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот теперь ты честный. Не про душу и не про локти. Про деньги. С этого и надо было начинать.
* * *
Он ушёл через двадцать минут — сославшись на дорогу и мать в Ревде. На прощание потрепал Тёму по голове, и Тёма увернулся, спрятался за мамину ногу. Игорь этого как будто не заметил.
— Я подумаю, — сказал он в дверях. — Насчёт всего.
— Подумай, — сказала Таня.
Дверь закрылась. Она вернулась в комнату, где Тёма уже забыл про гостя и строил из самосвала и двух стульев гараж, и села рядом на пол.
— Мам, а дядя ушёл?
— Ушёл.
— А он ещё придёт?
Таня посмотрела на сына. В его голосе не было ни радости, ни огорчения — просто вопрос, как про погоду.
— Не знаю, — честно сказала она. — Может, придёт. А может, нет. Ты хочешь, чтобы приходил?
Тёма подумал, поставил на гараж рыжего пластмассового человечка.
— Пусть Барсик тоже играет, — сказал он вместо ответа.
* * *
Вечером позвонила мама. Таня рассказала — коротко, без подробностей, просто чтобы не молчать. Мама, как всегда, сначала выдохнула в трубку весь свой давний запас негодования.
— Явился! Три года его не было, а теперь явился. И ты его пустила? Танюша, ну ты как маленькая. Он же тебя опять обкрутит вокруг пальца, я его знаю.
— Мам, я его пустила не ради него. Ради Тёмы. Чтобы потом сын не спрашивал, почему мама не дала им увидеться.
— Да что там видеться, — фыркнула мама, но уже мягче. — Хотя… ну смотри сама. Ты у меня всегда была жалостливая. Отца родного до самой смерти жалела, а он тебя жалел когда-нибудь?
Таня не ответила. Про отца она вспоминать не любила — тот тоже когда-то ушёл, когда ей было пять, и тоже потом объявлялся: то на день рождения, то без повода, всегда с подарком и всегда ненадолго. Мама права была в одном: жалостливость эту Таня знала за собой давно и давно с ней воевала. Только теперь у неё, кажется, впервые получалось жалеть — и не поддаваться. Это оказались две разные вещи.
— Я не жалею его, мам, — сказала она. — Мне его вообще… никак. Просто я хочу сделать всё по-честному. Чтобы у Тёмы был отец, который платит и приходит, если он вообще способен. А если не способен — пусть это будет видно на бумаге, а не на моих нервах.
— Ишь ты, — сказала мама после паузы. — На бумаге. Умная стала.
— Взрослая стала, — поправила Таня, и они обе засмеялись, впервые за долгий разговор.
Он написал через неделю. Не про сына. «Таня, я всё обдумал. Давай без юристов и без судов, по-человечески. Я буду переводить сколько смогу, на карту. А за прошлое не будем ворошить, ладно? Это же и тебе нервы, и мне».
Она читала это сообщение, стоя всё на той же кухне, где на холодильнике под синим магнитом теперь висел новый рисунок — самосвал, огромный, во весь лист, оранжевый. «По-человечески» в его исполнении означало ровно то же, что три года назад: на его условиях, в удобном ему объёме, без обязательств, которые можно проверить. «Сколько смогу» — это когда захочу и если захочу. «Не будем ворошить» — это забудь про три года, они не считаются.
Она долго смотрела в окно. Мело уже не так, как неделю назад, — снег шёл ровный, спокойный, засыпал двор ровным слоем, без сугробов и проплешин. Барсик запрыгнул на подоконник и потёрся о её локоть.
Позвонила Лена.
— Ну что твой блудный? — спросила она.
— Предлагает по-человечески. Без суда. Сколько сможет — на карту. За прошлое не ворошить.
Лена усмехнулась в трубку.
— Классика. Знаешь, что он делает? Он тебя опять ставит в позицию, где ты добрая, а он бедный. Соглашайся — и через полгода эти «сколько смогу» кончатся, как в прошлый раз, а ты уже без всяких бумаг, взыскивать нечего. Не хочешь суда — сделайте хотя бы нотариальное соглашение об уплате алиментов. Оно по силе как исполнительный лист: не платит — сразу приставам, без всякого суда. Хочешь, помогу составить?
— А за прошлое?
— За прошлое — только через суд, по-хорошему он сам не отдаст, это ж видно. Тут решать тебе. Если совсем не хочешь связываться — не связывайся, живёшь же как-то. Но и не жалей его. Он не бедный. Он машину поменял, я по номеру глянула — не самый дешёвый вариант. Мать он навещает, а сына три года не навещал. Выбор он делал сам, каждый день, три года подряд.
Таня молчала.
— Ты только одно пойми, — сказала Лена мягче. — Это не про месть. Это про то, что у Тёмы есть отец, который обязан. Не «поможет по доброте», а обязан по закону. И это не твоя жестокость, если ты этого потребуешь. Это его долг, а не твоя злость. Разницу чувствуешь?
— Чувствую, — сказала Таня.
* * *
Вечером, уложив Тёму, она села за стол и открыла телефон. Пролистала переписку с Игорём — ту, трёхлетней давности. «Игорь, нам нечем платить за квартиру». «Дай время». «Игорю, малышу нужны лекарства, аптека триста рублей, у меня ноль». «Зарплату задержали, потерпи». «Игорь, ты вообще собираешься помогать?» — и дальше пустота, дни, недели без ответа. Она читала это спокойно, как чужое. Странно было думать, что эта раздавленная женщина, которая унижённо просила триста рублей на лекарства, — она сама. Что она вообще выжила и вырастила из того одиннадцатидневного свёртка мальчика, который строит гаражи и рисует оранжевые самосветы.
Она не чувствовала ненависти к Игорю. Ненависть — это когда ещё есть связь, пусть перевёрнутая. У неё связи не было. Был человек, чужой и не очень приятный, который что-то ей задолжал — и деньгами, и годами, и той раздавленной ночью, когда она просила триста рублей. Годы и ночь вернуть было нельзя. Деньги — можно.
Она открыла новое сообщение Лене.
«Лен, давай сделаем нотариальное соглашение. И… расскажи про суд за прошлое. Я подумаю. Не ради денег даже. Просто хочу, чтобы он один раз в жизни ответил не словами».
Лена ответила почти сразу: «Умница. Завтра всё распишу».
Таня отложила телефон. За окном был тот же двор, тот же фонарь, только снег теперь лежал ровно и спокойно, и машины под ним снова стали одинаковыми белыми холмами — но она знала, какая из них где, знала свой двор наизусть, до последнего сугроба. Это была её жизнь, выстроенная по секундам, без чужой помощи и без чужого разрешения. И если в ней теперь появится строчка про алименты, про долг, который наконец назовут долгом, — это будет не месть и не жестокость. Это будет просто порядок. Тот самый, которого ей три года не хватало.
Она встала, выключила свет на кухне. В комнате тихо сопел Тёма, обняв зайца без уха. На холодильнике под синим магнитом рыжее солнце размером с голову светило трём палочкам-человечкам, подписанным печатными буквами: «МЫ». Их было трое — она, сын и кот. Игорь в этот рисунок не помещался, и Таня вдруг поняла, что не ей решать, впишется он туда когда-нибудь или нет. Это решит Тёма. Сам. Когда вырастет и спросит.
А пока — пусть будет порядок. Пусть будет соглашение, и суд, если надо, и честный ответ, когда сын спросит. Пусть Игорь кусает локти — это его локти. У неё своих дел хватало: пришить липучку на синий сапожок, доделать тексты к понедельнику, купить гречки. И, может быть, ещё один жёлтый свитер — просто потому, что нравится цвет.
