Галина случайно услышала то, что не предназначалось для её ушей. Свекровь уже всё решила за них. Но ключи от дачи лежали в кармане Галиного пальто, и это меняло всё.
Галина стояла в коридоре чужой квартиры и не дышала.
Ключи от дачи лежали в кармане пальто, и металл холодил бедро сквозь подкладку. Она приехала забрать банки для варенья. Просто банки. Трёхлитровые, с закручивающимися крышками, которые Зинаида Павловна обещала отдать ещё в мае.
А сейчас сентябрь. И Зинаида Павловна говорит по телефону в кухне, не зная, что невестка уже вошла.
Дверь была не заперта. Галина позвонила в домофон, никто не ответил, но подъезд открыл сосед с третьего этажа. Поднялась, тронула ручку. Открыто. В прихожей пахло варёной картошкой и чем-то цветочным, приторным. Освежитель воздуха, который свекровь покупала в «Фикс Прайсе» по акции.
И голос из кухни.
Галина познакомилась с Зинаидой Павловной одиннадцать лет назад. Юра привёз её знакомиться в эту самую квартиру, на Ферганскую улицу. Двушка на четвёртом этаже, батареи горячие до ожога, на подоконнике фиалки в горшках с отколотыми краями.
Зинаида Павловна тогда накрыла стол. Селёдка под шубой, холодец, пирожки с капустой. Галина ела и чувствовала, как свекровь изучает её руки, ногти, причёску. Взгляд скользил быстро, но цепко.
— Юра говорил, ты бухгалтер?
— Экономист. Но работаю в бухгалтерии, да.
— Это хорошо. Это надёжно.
И улыбнулась так, как улыбаются, когда уже решили, но ещё не сказали.
Тогда Галина подумала: обошлось. Свекровь спокойная, приветливая, нормальная. Юра говорил, что мать может быть сложной, но тут, видимо, повезло.
Не повезло.
Первые два года всё держалось на расстоянии. Они жили на съёмной квартире в Люблино, Зинаида Павловна приезжала раз в месяц. Привозила банки с огурцами, носки для Юры и советы.
Советы были главным грузом.
— Галя, ты зачем покупаешь это масло? Оно дорогое и невкусное. Бери «Золотую семечку», я тебе говорю.
— Хорошо, Зинаида Павловна.
— И шторы эти сними. Пылесборник. У меня есть тюль, привезу.
Галина кивала. Юра молчал. Он вообще при матери становился тише, ниже ростом, как будто ему снова четырнадцать и он сидит за партой.
Потом появилась дача.
Дачу купили на деньги Галининого отца. Виктор Семёнович продал гараж в Серпухове, добавил накопления и отдал дочери конверт с миллионом двести.
— Бери, Галка. Чтобы было куда детей летом вывезти.
Участок в Чеховском районе, шесть соток, дом-коробка из бруса, крыша рыжая, крыльцо скрипит. Воды горячей нет, зато колодец рядом и яблони четырёх сортов. Галина любила этот дом за запах. Пахло сухим деревом, нагретой смолой и землёй после полива.
Оформили на Юру. Отец сказал: муж в семье, пусть будет на мужа. Галина не спорила. Тогда ей казалось, что это не имеет значения.
Зинаида Павловна, узнав про дачу, оживилась.
— Юрочка, вот и хорошо. Я давно хотела грядки. Помидоры посажу, кабачки.
— Мам, там Галя уже всё посадила.
— Ну, я поправлю.
Она поправила.
Приехала в июне с двумя сумками, рассадой и собственным представлением о том, как должен выглядеть участок. За неделю выкопала Галинин цветник, пересадила розы к забору, где они через месяц засохли от тени, и перекроила грядки по какой-то схеме из журнала «Моя прекрасная дача».
Галина стояла на крыльце и смотрела, как свекровь вбивает колышки для подвязки помидоров. Руки у Зинаиды Павловны были крепкие, жилистые, загорелые до локтей. Она двигалась уверенно, по-хозяйски. Как будто это её земля.
— Зинаида Павловна, я здесь хотела сделать клумбу.
— Клумба подождёт. Помидоры важнее.
— Но это наш участок.
Свекровь выпрямилась, отряхнула колени и посмотрела на неё тем самым взглядом. Прицельным, быстрым.
— Галя, я Юрина мать. Мне не нужно напоминать, чей это участок.
Галина зашла в дом. Села на табурет у окна. За стеклом свекровь снова наклонилась к грядке, и спина её выражала абсолютную правоту.
Юра приехал вечером, привёз арбуз. Галина рассказала ему.
— Ну мам, ну она же любит возиться в земле. Что тебе, жалко?
— Она мои розы выкопала.
— Купим новые.
Он разрезал арбуз на большой доске, и красный сок потёк по столу. Галина вытирала его тряпкой и думала: новые. Как будто речь о розах.
Так прошло три лета.
Зинаида Павловна приезжала в мае и уезжала в сентябре. Дача перестала быть Галининой. Там появились вязаные салфетки на столе, иконка над дверью, занавески в крупный цветок и запах, который Галина не могла определить. Что-то кисловатое, устоявшееся. Запах чужих привычек.
Галина перестала ездить на выходные. Говорила: работа, устала, голова болит.
— Ты совсем маму обижаешь, — сказал Юра однажды.
— Я никого не обижаю. Я просто не хочу туда.
— Почему?
— Потому что это уже не наша дача, Юра. Это дача твоей мамы.
Он посмотрел на неё так, будто она сказала что-то странное. И перевёл разговор.
Сын Мишка, которому тогда было шесть, спрашивал:
— Мам, а когда мы поедем к яблоням?
— Скоро, Миш.
Но они не ехали. И яблони, наверное, обходились без них.
В четвёртый год кое-что изменилось.
Зинаида Павловна стала пускать на дачу посторонних. Сначала подругу Тамару, потом Тамарину дочь с мужем, потом каких-то дальних родственников из Тулы. Галина узнала случайно: Мишка рассказал, что на даче были «тёти и дяди» и они жарили шашлык на их мангале.
— Юра, кто эти люди?
— Мамины знакомые. Она же там одна целыми днями, ей скучно.
— Но это наша дача.
— Галь, ну что ты начинаешь.
Эта фраза. «Что ты начинаешь.» Она звучала каждый раз, когда Галина пыталась обозначить границу. Каждый раз. Как стена, обитая войлоком: мягкая, но непробиваемая.
Она перестала начинать.
А потом случился разговор с отцом.
Виктор Семёнович позвонил в воскресенье, как обычно. Спрашивал про Мишку, про работу, про здоровье. Потом сказал:
— Галка, я тут встретил Володю Ершова, помнишь его? Он дачи оценивает. Говорит, ваш участок сейчас миллионов за пять уйдёт, если с домом. Земля подорожала.
Галина молчала.
— Ты чего?
— Пап, дача на Юре оформлена.
— Ну и что? Вы же семья.
Она хотела сказать: да, семья. Но промолчала. Что-то внутри уже знало то, чего она ещё не сформулировала словами. Предчувствие, похожее на зуд. Не боль, а то, что бывает перед болью.
В октябре Юра сказал, что хочет сделать на даче ремонт.
— Крышу перекрыть, веранду пристроить. Мама давно просит.
— Сколько это стоит?
— Тысяч шестьсот. Может, семьсот.
— Откуда деньги?
— Кредит возьмём.
— Мы не будем брать кредит на дачу, которой я не пользуюсь.
Он замолчал. Потом сказал тихо:
— Это и моя дача тоже.
И Галина вдруг увидела. Чётко, как рентгеновский снимок. Дача давно стала территорией Зинаиды Павловны. Юра это принял. А теперь они вдвоём хотят вложить деньги, чтобы эта территория стала ещё удобнее. Для неё. Для свекрови.
Галина ничего не ответила. Вымыла посуду, разложила Мишкину форму на завтра. Легла в кровать и смотрела в потолок, пока не уснула.
Утром позвонила юристу.
Юрист, молодая женщина с короткой стрижкой и голосом, от которого хотелось выпрямить спину, сказала просто:
— Дача оформлена на мужа?
— Да.
— На какие деньги куплена?
— На деньги моего отца. Но расписок нет. Переводов тоже. Он отдал наличными.
— Плохо. Но не безнадёжно. Если дойдёт до раздела имущества, суд может учесть происхождение средств. Нужны свидетели, переписки, что угодно.
Галина кивнула. Потом спросила:
— А если он решит продать?
— Имеет право. Дача его по документам. Без вашего согласия, если вы не в долях.
Галина вышла из кабинета, и ноги несли её до метро на автопилоте. Мимо ларька с шаурмой, мимо женщины с коляской, мимо мужчины, который кричал в телефон. Мир шёл своим ходом, а внутри неё что-то тихо щёлкнуло. Как замок, повернувшийся на один оборот.
Она не стала говорить Юре о юристе.
Вместо этого подошла к вопросу иначе. Нашла в ящике комода все документы на дачу: договор купли-продажи, кадастровый паспорт, межевой план. Сфотографировала каждую страницу. Отправила себе на почту.
Потом позвонила отцу.
— Пап, помнишь, ты давал деньги на дачу?
— Конечно помню.
— Ты кому-нибудь рассказывал? Может, маме, соседям, кому-то?
— Галка, я Ершову рассказывал. И Борису Михалычу из гаража. И маме, конечно. А что случилось?
Она сказала: ничего. Просто навожу порядок в бумагах.
Виктор Семёнович помолчал. Он был мужчина неглупый.
— Галка. Ты мне скажи, если что. Я живой ещё.
— Пап, всё нормально.
— Врёшь. Но ладно.
Ключи.
От дачи было два комплекта. Один у Юры, второй у Зинаиды Павловны. Галина об этом знала, но никогда не задумывалась.
Теперь задумалась.
Юрин комплект лежал в прихожей, в керамической плошке с мелочью, чеками и колпачками от ручек. Она взяла его в четверг, когда муж был на работе. Положила в карман пальто. Пальто повесила в шкаф.
Второй комплект был у свекрови.
Галина позвонила ей в пятницу.
— Зинаида Павловна, Юра просил забрать ключи от дачи. Говорит, хочет замки поменять, там дверь стала заедать.
— Какая дверь? Я в августе нормально открывала.
— Ну, может, от сырости повело. Осень же.
Свекровь помолчала.
— Ладно. Приезжай.
Галина приехала в субботу. Зинаида Павловна протянула ей ключи на брелоке с маленьким пластиковым помидором. Галина убрала их в сумку.
— Юра-то когда замки поменяет?
— На следующей неделе обещал.
— Ну пусть мне тогда новые привезёт.
— Конечно.
Галина вышла из подъезда и остановилась у скамейки. В сумке лежали оба комплекта. Два ключа от одной двери. Рука сама нашла их, сжала через ткань. Металл был тёплый от её тела.
Юра заметил пропажу через неделю.
— Галь, ты ключи от дачи не видела? В плошке нет.
— Нет, не видела. Может, ты переложил?
— Странно.
Он поискал минут десять. Пожал плечами и забыл.
А Галина не забыла. Ключи лежали в коробке с Мишкиными рисунками, на антресоли. Там их никто не стал бы искать.
Сентябрь выдался тёплым. Бабье лето, ленивое и рыжее. Мишка пошёл во второй класс, Юра работал допоздна, Галина считала чужие балансы и думала о своём.
А потом пришёл день банок.
Зинаида Павловна позвонила:
— Галя, приезжай за банками. Я обещала, помнишь?
— Помню. Когда удобно?
— Завтра после обеда. Часа в три.
Галина приехала в четырнадцать сорок. Рано. Нажала домофон, никто не ответил. Сосед открыл подъезд. Четвёртый этаж, дверь не заперта.
И голос из кухни.
Зинаида Павловна говорила по телефону. Не слышала, как открылась дверь. Не слышала, как Галина сняла ботинки и сделала два шага по коридору.
Голос был тот самый. Негромкий, уверенный, деловой. Так она говорила с сантехником, с врачом в поликлинике, с мастером по стиральной машине. Голос человека, который решает вопросы.
— Да, Тамара, я тебе говорю. Юрка замки не менял, я проверила. Он даже не помнит, куда ключи дел. Мальчик мой рассеянный, ты же знаешь.
Пауза. Тамара что-то ответила.
— Нет, слушай. Я вот что думаю. Дача на Юре оформлена. Если они разведутся, она ей вообще ничего не достанется. Ни кусочка. А я тебе говорила, помнишь, что у них не ладится? Она на дачу не ездит, ей не нужна эта дача. А мне нужна.
Ещё пауза.
— Тамара, я серьёзно. Юрка послушает, если правильно подойти. Я ему скажу: сынок, продай дачу, купим квартиру для тебя, нормальную, поближе ко мне. А Галька пусть свою долю ищет, если захочет.
Галина стояла в коридоре. Босые ноги на холодном линолеуме. Пальцы правой руки вцепились в край вешалки. Крючок впился в ладонь, но она не отпускала.
— Или другой вариант, — продолжала свекровь. — Пусть мне дарственную сделает. Я же мать. Имею право. Вон, у Лидки сын тоже оформил дачу на неё, и никто слова не сказал.
Тамара что-то возразила.
— Ну и что? Галька против будет? А кто её спрашивать-то будет, Тамар? Дача на Юре. Его собственность. Хочет, дарит. Хочет, продаёт.
Галина медленно, бесшумно, отступила назад. Нащупала ногой ботинок. Надела. Второй. Открыла дверь, вышла на лестничную площадку.
Закрыла за собой.
Сердце колотилось где-то в горле. Она привалилась к стене, и штукатурка была шершавой, неровной под лопатками. Сверху доносился собачий лай. Снизу хлопнула дверь подъезда.
Она простояла так минуты три. Может, пять.
Потом достала телефон и позвонила свекрови.
— Зинаида Павловна, я задерживаюсь. Приеду попозже, ладно?
— Ну приезжай, куда денешься. Банки стоят.
Она не поехала за банками.
Села в машину, завела мотор. Руки подрагивали на руле, и она сжала его крепче, до белых костяшек. Потом ослабила хватку, потому что так ехать нельзя.
Доехала до парка у Кузьминского пруда. Заглушила двигатель. За лобовым стеклом утки ходили по берегу, серьёзные, как бухгалтеры на квартальной проверке. Галина смотрела на них и собирала мысли, которые разлетелись как бумаги со стола при сквозняке.
Итак.
Свекровь хочет дачу. Не просто пользоваться, а владеть. Юридически. Через дарственную или через продажу с перераспределением денег в свою пользу. Юра, скорее всего, не знает об этом плане. Или знает, но пока не согласился.
А ключи. Ключи Зинаида Павловна проверяла. Она сказала Тамаре: «Юрка замки не менял, я проверила.» Проверила. Значит, ездила на дачу и пробовала свои ключи. Но своих ключей у неё больше нет. Галина их забрала.
Вот почему она сказала «проверила». Она приехала, ключи не подошли, потому что ключей вообще не было, и решила, что Юра всё-таки поменял замки. Но нет. Замки те же. Просто ключей у неё больше нет.
Галина откинулась на подголовник и закрыла глаза.
Успела.
Это слово было круглым, гладким, как камень с берега. Она подержала его внутри, покрутила.
Успела.
Вечером Юра пришёл в девять. Пахло осенним дождём и сигаретным дымом. Он бросил курить два года назад, но иногда стрелял у коллег.
— Ужинать будешь?
— Нет, я ел.
— Юр.
— Что?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Он сел за кухонный стол. Галина села напротив. Между ними стояла солонка, белая, фарфоровая, с трещиной на боку. Мишка когда-то уронил. Склеили, но трещина осталась.
— Юра, я была сегодня у твоей мамы. Раньше, чем обещала. И слышала разговор.
Он не спросил «какой». Это было показательно.
— Она хочет, чтобы ты оформил дачу на неё. Или продал.
Молчание. Юра смотрел на солонку.
— Ты знал?
— Мам заговаривала пару раз. Я сказал, что не буду.
— Пару раз. А мне ты ничего не сказал.
— Потому что я отказал ей. Зачем тебя расстраивать?
— Зачем меня расстраивать, — повторила Галина медленно. Каждое слово отдельно.
Юра поднял глаза.
— Галь, я не собираюсь дачу трогать.
— Юра, дачу купил мой отец. За свои деньги. Ты это помнишь?
— Помню.
— А твоя мать считает, что я к этой даче отношения не имею. Что ты можешь распоряжаться как хочешь. И она подталкивает тебя к этому. Не первый месяц.
Он потёр лицо ладонями. Щетина зашуршала под пальцами.
— Я ей сказал нет.
— Ты ей сказал нет так, что она продолжает планировать. Значит, твоё «нет» для неё звучит как «может быть».
Мишка заглянул на кухню.
— Вы ругаетесь?
— Нет, Миш. Разговариваем.
— А почему лица такие?
Галина улыбнулась. Или попыталась. Губы не слушались, и получилось что-то среднее между улыбкой и гримасой.
— Иди почитай перед сном. Я приду через десять минут.
Мишка ушёл. Шлёпанье тапочек по ламинату. Хлопнула дверь детской.
Галина повернулась к мужу.
— Я забрала ключи. Оба комплекта. Твои и её.
Юра открыл рот. Закрыл.
— Зачем?
— Потому что я не знала, зачем твоя мать каждое лето живёт на нашей даче, как у себя дома. Не знала, зачем пускает туда чужих людей без нашего разрешения. Не знала, что она собирается эту дачу у нас отнять. А теперь знаю.
— Она не собирается отнимать.
— Юра. Она обсуждала с Тамарой, как убедить тебя сделать дарственную. Это не фантазия. Это план.
Юра встал. Подошёл к окну. За стеклом мелкий дождь блестел в свете фонаря, жёлтые листья прилипли к асфальту.
— Мам старая, Галь. Ей семьдесят скоро.
— Ей шестьдесят три. И она не старая. Она очень энергичная женщина, которая хочет получить то, что ей не принадлежит.
Он не ответил.
Ночью Галина не спала. Лежала на спине, слушала, как Юра дышит. Ровно, глубоко. Уснул сразу, как лёг. Мужчины так умеют: выключаются, когда мир слишком сложный.
Она думала о даче.
О запахе яблок в августе, когда они падают в траву и лежат, тёплые, с муравьями на боку. О скрипучем крыльце. О колодце с холодной водой, от которой ломит зубы. О первом лете, когда Мишке был год и он ползал по одеялу на траве, а она сидела рядом и ела клубнику прямо с грядки.
Это была её дача. Не по документам. По ощущению, по праву, по деньгам отца, по её рукам, которые красили забор, выкапывали сорняки и мыли полы каждую весну. Пока свекровь не заняла это пространство.
Галина повернулась на бок. За окном шумел дождь. Капли стучали по подоконнику, и этот стук был похож на чьи-то нетерпеливые пальцы.
Утром позвонил отец.
— Галка, я тут подумал. Ты мне давала кое-что понять. Я нашёл записку. Помнишь, я записывал, кому и сколько давал? У меня тетрадка есть. Там написано: «Гале на дачу. 1 200 000. Май 2016.» Моим почерком. Может пригодиться?
Галина прижала телефон к уху и села на край ванной. Кафель был холодный через ткань халата.
— Пап. Сфотографируй и пришли мне.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Через три минуты пришла фотография. Тетрадка в клетку, зелёная обложка, знакомый корявый почерк. «Гале на дачу. 1 200 000. Май 2016. Наличные.»
Галина сохранила фотографию в трёх местах: на телефоне, в облаке и на почте. И отправила юристу.
Второй разговор с Юрой случился через три дня.
Он пришёл с работы раньше обычного. Сел на кухне. Галина варила суп, морковь пускала рыжие круги в бульоне.
— Мама звонила, — сказал он.
— И?
— Спрашивает, когда ей новые ключи дадут.
— А ты что ответил?
— Сказал, что разберусь.
Галина выключила конфорку. Повернулась.
— Юра. Я не хочу, чтобы у твоей мамы были ключи от дачи.
— Галь…
— Подожди. Я не закончила. Она живёт там пять месяцев в году. Пускает чужих людей. Перестроила всё по-своему. А теперь хочет, чтобы эта дача юридически стала её. Я не готова делать вид, что это нормально.
Он потёр шею.
— Она моя мать.
— Я знаю, кто она. Я одиннадцать лет знаю, кто она. И я не прошу тебя с ней ссориться. Я прошу тебя защитить нашу семью.
— От моей матери?
— От её планов.
Тишина. В бульоне лопнул пузырь.
— Что ты хочешь?
— Я хочу переоформить дачу. На нас обоих. В равных долях.
Он выдохнул.
— Это значит, ей придётся объяснить…
— Ей ничего не нужно объяснять. Это наше с тобой решение. Наше имущество.
Юра думал два дня. Ходил по квартире как человек, у которого болит зуб, но он не хочет идти к врачу. Мишка спрашивал:
— Пап, ты чего грустный?
А он отвечал:
— Не грустный, сын. Думаю.
— О чём?
— О грядках.
Мишка удивлённо пожимал плечами и уходил рисовать танки.
На третий день Юра сел рядом с Галиной на диван. Она читала книжку, держала её одной рукой, а второй теребила пояс халата.
— Ладно, — сказал он.
— Ладно что?
— Переоформим.
Галина закрыла книжку. Положила на колени. Обложка была синяя, с загнутым углом.
— Юра. Ты уверен?
— Нет. Но ты права. Отец твой дал деньги. И мама… мама перегнула.
Он не сказал «перегнула палку». Просто «перегнула». Как будто слово целиком было слишком длинным для того, что он чувствовал.
К нотариусу поехали в пятницу.
Договор дарения доли. Юра передавал Галине половину дачи. Нотариус, женщина лет пятидесяти с тяжёлыми серьгами и красными ногтями, оформила документы за сорок минут. Юра подписывал молча, Галина тоже.
На выходе он закурил. Первый раз за два года, не стрельнул, а купил свою пачку в ларьке у метро.
— Мама будет в ярости, — сказал он.
— Будет.
— Она скажет, что ты настроила меня против неё.
— Скажет.
— И перестанет со мной разговаривать. На месяц, может, на два.
Галина взяла его под руку. Куртка пахла табаком и мокрой листвой.
— Юра. Она перестанет разговаривать. А потом начнёт снова. Потому что ты её сын. И она тебя любит. По-своему, но любит.
Он затянулся и выпустил дым в серое небо.
— А ключи?
— Что ключи?
— Вернёшь ей?
— Нет, — сказала Галина. — Не сейчас.
Зинаида Павловна узнала через неделю. Позвонила Юре, и Галина слышала голос из трубки через всю кухню. Не крик. Хуже крика. Тихий, звенящий, обвиняющий. Как натянутая струна.
Юра слушал. Галина мыла Мишке яблоко и делала вид, что не слышит.
Потом он положил трубку.
— Ну вот.
— Что сказала?
— Что я предатель. Что ты меня подмяла. Что она на меня жизнь положила.
— Ты предатель?
— Нет. Но она так считает.
Мишка откусил яблоко. Хрустнуло.
— Пап, а мы на дачу поедем? Там яблоки, наверное, уже все попадали.
— Поедем, Миш.
Юра посмотрел на Галину. Она кивнула.
На дачу поехали в субботу.
Галина открыла дверь своим ключом. Замок повернулся туго, с усилием, как будто дом отвык от людей.
Внутри пахло сыростью и закрытыми окнами. На столе лежала вязаная салфетка Зинаиды Павловны, розовая, с бахромой. Галина сняла её, сложила, убрала в ящик.
Мишка убежал в сад.
— Мам, тут яблоки! Целая гора!
Юра открыл окна. Сквозняк пронёсся через комнаты, и дом вздохнул. Как будто ждал.
Галина вышла на крыльцо. Ступеньки скрипнули под ногами, старые, знакомые. У забора торчали засохшие стебли свекровиных помидоров. Грядки покрылись жухлой травой. Всё выглядело усталым и заброшенным.
Но яблони стояли. Четыре штуки, разных сортов, с ветками, которые гнулись к земле от плодов. Антоновка пахла так, что Галина почувствовала этот запах за пять шагов. Кислый, яркий, осенний.
Она подняла яблоко из травы. Тёплое от последнего солнца, с муравьём на боку. Вытерла о рукав. Надкусила.
Вкус был такой, как она помнила.
Зинаида Павловна не звонила три недели.
Потом позвонила. Не Юре. Галине.
— Галя.
— Зинаида Павловна.
Тишина. Длинная, тяжёлая. Галина ждала.
— Галя, я… Юра сказал, что доля теперь твоя. По документам.
— Да.
— Я хочу приехать. На дачу. В следующем году. Как раньше.
Галина молчала. За окном Мишка что-то кричал во дворе, радостное, неразборчивое.
— Зинаида Павловна. Приезжайте. В гости. На выходные. Когда мы тоже там.
— В гости, — повторила свекровь. Слово было новым для неё в этом контексте. Непривычным.
— Да. В гости.
Свекровь молчала.
— Хорошо, — сказала наконец. — Хорошо, Галя.
И положила трубку.
Галина стояла у кухонного окна.
В раковине лежали два яблока. Привезла с дачи, не успела убрать. Красные, с жёлтыми пятнами у черенка. Вода из крана капала на кожуру, и капли скатывались, не впитываясь.
На антресоли, в коробке с Мишкиными рисунками, лежали ключи. Оба комплекта. Она достанет их завтра и отдаст Юре. Пусть один будет у него, второй у неё.
Третий комплект, может быть, они закажут позже. Может быть, отдадут свекрови. Когда границы станут понятными для всех.
А может, и не отдадут.
Галина закрыла кран. Вытерла яблоки полотенцем. Положила в вазу на столе.
Солонка с трещиной стояла рядом. На том же месте, где всегда.
