— Принимай родню, Толик! — зычный голос Ларисы ударил по ушам раньше, чем Татьяна стянула рабочие ботинки.
В прихожей уже висела чужая засаленная куртка. Пахло сырой шерстью и дешевым ядреным табаком.
Татьяна привалилась плечом к косяку. Пальцы ныли, ладони с трудом сжимались в кулак. Двенадцать часов за раскройным столом на мебельном комбинате давали о себе знать. Шею жгло от мелкой тканевой пыли. Она вошла в квартиру меньше пяти минут назад.
Лариса топталась у зеркала, скребя массивными сапогами по коврику. Крупные пластмассовые бусы ритмично пощелкивали по пуговицам ее вязаного жилета.
Рядом отдувался Борис. Он расстегнул ворот рубахи и шумно высморкался в серый платок.
— Еле дотряслись на этой колымаге! — хрипло гаркнул Борис, окинув Татьяну маленькими заплывшими глазами.
— На вокзале вонь, пирожки тухлые. Давай, хозяйка, накрывай поляну! Нам сначала первое, горячее, чтоб наваристое. А следом второе — картошку с мясом, да подливы не жалей. Салат сообрази из погреба. Шевелись, а то кишки узлом завязались!
Из комнаты выскочил Анатолий. Щеки мужа пылали неровными красными пятнами. Он суетливо перебирал пальцами, глядя то на сестру, то на темный угол.
— О, Ларочка, Боря… Добрались все-таки! — залепетал муж.
— Проходите в комнату, присаживайтесь на диван.
Лариса даже ухом не повела. Она решительно шагнула мимо снохи прямо на кухню.
— Чего в комнату? Мы на кухню! В животе со вчерашнего вечера пусто.
Татьяна медленно прошла следом, оперевшись ладонью о край кухонного стола.
Золовка уже хозяйничала у плиты. С грохотом сняла крышку с большой эмалированной кастрюли — на дне было пусто. Заглянула в чугунную утятницу — там темнела лишь капля старого жира.
Брови Ларисы, жирно подведенные черным карандашом, поползли вверх.
— Это как понимать? — заголосила она, уперев руки в бока.
— Плита холодная? Ты чем моего брата кормишь? Родня на пороге, а в доме шаром покати! Ни супа, ни жаркого!
— Я зашла со смены ровно пять минут назад, — ответила Татьяна. Голос прозвучал хрипло от усталости.
— И что с того?! — взвизгнула золовка.
— Толик еще во вторник знал, что мы приедем на все выходные! Могла с вечера наварить бадью щей, руки бы не отвалились! Мужику мясо требуется каждый божий день, а не сухомятка из хлебницы!
Татьяна перевела тяжелый взгляд на мужа.
Анатолий сжался у подоконника, втягивая голову в плечи. Пальцы нервно теребили шнурок домашних штанов.
— Толя, — позвала Татьяна.
— Ты знал?
— Ну… Танюша, — забормотал муж, пряча глаза.
— Ларочка позвонила среди недели… Сказала, зубы Борису в городской больнице показать надо. Ну и проведать нас заодно. Родня же, отказать неудобно… Я думал, ты в четверг что-нибудь состряпаешь на скорую руку.
— Я в четверг брала вторую смену до девяти вечера, — отрубила Татьяна.
— Ты прекрасно об этом знал.
— Ой, начались бабские обиды! — перебил Борис.
Он протиснулся в кухню, на ходу стягивая ремень с брюк, и грузно плюхнулся на табурет возле окна.
— Хватит семейные сцены разводить! Баба обязана мужиков кормить, точка! Толик, доставай из шкафчика бутылку. Хозяйка, метнись к морозилке. Мясо доставай, крути фарш, котлеты на сковороду мечи. Да огурцов соленых из банки выложи, похрустеть охота!
На край чистого деревянного стола Борис небрежно швырнул серый бумажный сверток.
Бумага разошлась по шву. Из нее выкатился плоский, твердый как булыжник коврижечный пряник без повидла — засохшая фабричная сладость, которую обычно сбывают на сдачу в привокзальных ларьках.
Весь их привоз. Зато аппетиты приехали барские.
Татьяна смотрела на эту каменную сладость, не шевелясь.
В прошлый их приезд эта парочка за двое суток выгребла из морозилки весь запас клубники, сожрала копченый окорок, отложенный к празднику, и укатила, оставив после себя гору грязных пододеяльников. Анатолий тогда лишь вздыхал и бегал в гастроном докупать хлеб на свои карманные деньги.
— Богатый гостинец, — негромко произнесла Татьяна.
Борис насупился, его тройной подбородок затрясся от возмущения:
— Ты нам этим куском попрекать вздумала?! Мы на дорогу потратились! Билеты на пригородный автобус нынче втридорога дерут! Мы к родному брату приехали, нас по совести встретить обязаны! Толик, ты чего застыл, как пень придорожный? Приструни свою бабу!
Муж дернулся вперед, попытался тронуть Татьяну за плечо, но она отступила в сторону.
— Тань… ну правда, перестань, — заискивающе зашептал Анатолий.
— Люди с дороги, нанервничались. Достань ту говяжью вырезку, что в морозилке лежит. Быстренько на сковороду с луком брось, я картошку помогу начистить! Не позорь меня перед сестрой!
— Ту вырезку я покупала со своей сверхурочной премии, — напомнила Татьяна, глядя мужу прямо в зрачки.
— На юбилей моей матери.
— Да плевать, на чей юбилей! — взорвалась Лариса, плюхаясь на свободный стул.
— Семья у вас общая или где? Ты жадная, Татьяна, всю жизнь за каждую копейку тряслась! Мой брат на тебя лучшие годы положил, терпит твой волчий нрав, а ты для его сестры куска говядины пожалела?! Час тебе даем! Слышишь? Чтоб на столе стояло первое с жирным наваром и второе с пылу с жару! Поворачивайся живее, у Бориса желудок скрутит от голода!
Борис достал из кармана массивную металлическую зажигалку. Принялся размеренно, нагло стучать ребром по поверхности стола:
Стук. Стук. Стук.
— Живее, хозяюшка. Мы ждать до полуночи не нанимались.
Татьяна молча смотрела на этот монотонный стук. Усталость никуда не ушла, но внутри что-то встало намертво.
Она нагнулась к нижнему шкафу под раковиной. Отодвинула пустые банки и вытащила старый чугунный казан на десять литров — с широким закопченным дном.
Анатолий с облегчением выдохнул, заулыбался:
— Вот и умница, вот и славно… Сейчас мяска наварим, Ларочка, посидим по-семейному…
Лариса победно хмыкнула:
— Вот так бы сразу. А то гонору-то было, будто министра встречает.
Татьяна не проронила ни слова.
Она шагнула к мойке, опустила казан на металлическое дно и повернула вентиль холодной воды до упора.
Тяжелая ледяная струя с ревом ударила в чугун. Вода поднималась стремительно, закручиваясь водоворотом. Десять литров чистой проточной влаги.
Татьяна взялась за черные ручки. Напрягая спину, подняла тяжесть и переставила казан на широкую конфорку плиты. Чиркнула спичкой. Синее пламя с гулом охватило дно посудины.
— Ого, сколько налила! — гоготнул Борис, пряча зажигалку обратно в карман.
— Целое ведро супа будет! Ну молодец, уважила. На завтра останется, чтоб утром с кастрюлями не возиться.
Татьяна открыла сушилку.
Четыре глубокие фаянсовые тарелки легли на деревянную поверхность стола. Следом со звоном легли четыре столовые ложки.
— Хлеба порежь потолще! — распорядилась Лариса в спину снохе.
— И чеснока начисти к горячему! Борис без чеснока суп не признает!
Татьяна стояла у плиты, глядя в темноту за стеклом.
Ни картофелины. Ни луковицы. Ни щепотки соли. Ни лаврового листа.
Только вода.
В кухне стоял шум нарастающего закипания. Лариса с Борисом уже вовсю обсуждали, сколько банок с маринованными томатами они загрузят в сумку перед отъездом. Анатолий суетился возле навесных полок, делая вид, что протирает стаканы для водки.
Вода в казане зашумела в полную силу. Со дна потянулись белые дорожки пузырей, поверхность забурлила плотными горячими валами. Густой пар повалил клубами, в считанные секунды затянув оконное стекло белесой пеленой.
Кипяток клокотал яростно, брызги шипели на чугунной решетке конфорки.
Татьяна взяла с крючка две толстые войлочные прихватки. Обхватила раскаленные ручки.
Мускулы на руках напряглись. Она оторвала тяжелый бурлящий казан от огня.
Анатолий отшатнулся к буфету, округлив глаза:
— Татьяна… ты чего делаешь? Он же кипит… Расплещешь!
Татьяна сделала два твердых шага к столу.
Борис испуганно вжался в спинку стула, поджимая под себя ноги.
Грохот сотряс деревянную столешницу. Раскаленный чугун опустился ровно на массивную деревянную доску посреди стола.
Волна жгучего влажного пара ударила Ларисе прямо в грудь. Золовка закашлялась, яростно замахав ладонью перед носом:
— Ты сдурела?! Ошпаришь! А навар где? Где мясо, я тебя спрашиваю?! Это что за вода пустая?!
Татьяна молча отступила в прихожую. Ее рука потянулась к стене возле входного косяка, где на электрическом щитке находился главный автомат.
Щелк.
Тумблер ушел вниз.
Кухня и коридор мгновенно провалились в плотную вечернюю тьму. Ноябрьские сумерки на улице были черными, уличный фонарь за тополем едва мерцал где-то далеко внизу.
В темноте раздавалось лишь бульканье остывающего кипятка и шипение пара.
— Эй! — взревел Борис из темноты, со стуком задев ногой ножку стола. Тарелки дребезжаще подпрыгнули.
— Свет включи! Ты чего натворила?! Я ложкой мимо рта ткну!
— Толик! — истошно завизжала Лариса.
— Твоя мегера рубильник вырубила! Она нас живьем сварить вздумала! Зажги свет немедленно! Чем она нас кормить собралась?!
Из темноты коридора прозвучал голос Татьяны:
— Кипяток на столе. Ложки перед вами. Пряник ваш на углу лежит. Варите сами, что привезли.
— Ты рехнулась на старости лет?! — Лариса зашуршала одеждой, попыталась встать, но налетела бедром на табурет, и тот с сухим стуком повалился набок.
— Анатолий, ты слышишь, как эта гадина издевается?! Мы жрать хотим!
— А в моем доме бесплатная харчевня закрылась, — отчетливо произнесла Татьяна.
— Хлебайте кипяток. Не нравится — остановка за углом. Пригородный автобус на девять вечера еще не ушел. Как раз успеете на свой рейс.
— Да я на тебя заявление накатаю! — хрипел Борис, нащупывая руками край стола и едва не опрокинув казан себе на колени.
— Толик, ты мужик или тряпка подзаборная?! Поставь бабу на место!
Анатолий у стены только прерывисто переводил дух, боясь шелохнуться.
— Толя, — негромко позвала Татьяна из коридора.
— Если ты сейчас тронешь тумблер или вякнешь слово в их защиту — твои шмотки полетят следом за ними прямо на тротуар. Ты меня хорошо понял?
Муж не издал ни звука. Было слышно только, как он часто и мелко сглатывает слюну.
В темной кухне началась паническая возня. Лариса на ощупь пробиралась к выходу, поминутно врезаясь в углы тумбочек и изрыгая проклятия:
— Ноги моей больше не будет в этом вертепе! Слышишь, братец?! Чтоб ты подавился своими метрами! Борис, сумку хватай, пошли отсюда к чертовой матери! Тут одни психи сидят!
Борис кряхтел и сопел позади нее:
— Бешеная… Кипятком людей стращать! Ни стыда, ни совести! Тьфу на вас!
В прихожей они в темноте еле попали ногами в обувь. Борис чертыхнулся, дернув застежку куртки так, что затрещала ткань.
Входной замок щелкнул, распахнулся проем, впуская сквозняк с лестничной клетки.
Тяжелые торопливые шаги быстро затихли на пролетах этажом ниже. Металлический ригель вернулся в гнездо.
В квартире остался лишь сырой запах остывающей воды и белый пар под потолком.
Анатолий выждал минуту, затем робко нащупал щиток и поднял тумблер вверх.
Лампочка озарила разгромленную кухню: поваленный табурет, пустые белые тарелки и парящий посреди стола казан.
Муж стоял серый, опустив руки по швам.
— Татьяна… — выдавил он шепотом.
— Ну зачем так жестко… Сестра ведь родная. Обиделась на всю жизнь теперь.
Татьяна шагнула к столу. Подцепила двумя пальцами серый каменный пряник и бросила его в мусорное ведро под раковиной.
— Завтра после работы найдешь слесаря и врежешь второй замок, — сказала она, глядя мужу прямо в глаза.
— И если эта орава еще хоть раз возникнет на пороге без моего разрешения — хлебать пустой кипяток на вокзале вы будете втроем. Усвоил?
Анатолий торопливо закивал головой:
— Усвоил, Танюша. Все сделаю. Я сейчас воду сам вылью и посуду помою… Ты иди, ложись. Я все уберу.
Татьяна не стала спорить. Она ушла в ванную, смыла с шеи и плеч въедливую фабричную пыль и легла в постель. Впервые за долгие месяцы в спальне никто не бубнил за стеной и не требовал добавки.
Прошло два месяца.
Ноябрьская слякоть сменилась морозными январскими сугробами. Лариса за эти недели не позвонила брату ни разу. Лишь перед праздниками прислала короткое ядовитое сообщение, пообещав вычеркнуть его из родни навсегда. Анатолий прочитал текст, вздохнул и молча стер его с экрана.
Новый замок в квартиру он врезал в тот же вечер. Более того, каждую пятницу муж теперь сам заходил в магазин, покупал картошку, крупу и постное масло, а по субботам начищал сковороду и жарил ужин к приходу Татьяны со смены.
А старый чугунный казан занял свое законное место — глубоко в нижнем отделении шкафа, под раковиной. Напоминать о себе ему больше не требовалось.
