Звонок раздался в четверг, в половине второго дня, когда Наташа стояла в очереди в поликлинике с младшим сыном на руках. Номер высветился незнакомый.
– Наталья?
– Да, я слушаю.
– Меня зовут Кристина. Мне нужно с вами поговорить. Я встречаюсь с вашим мужем.
Сын дернулся, потянул за воротник куртки. Наташа перехватила его поудобнее на другую руку и вышла из очереди в коридор, к окну, где на подоконнике стояла пластиковая бутылка без крышки.
– Мы любим друг друга, – продолжила Кристина, и голос у нее был такой, будто она отрепетировала эту фразу перед зеркалом. – Я не хочу быть разлучницей, я хочу, чтобы все было честно. Он никак не решается вам сказать, поэтому я звоню сама.
Наташа молчала. Сын зажевал угол ее шарфа.
– Вы мешаете нашему счастью! – сказала Кристина.
И вот тут Наташа рассмеялась, хотя смеяться она совсем не собиралась, просто вырвалось. Женщина в очереди с талончиком в руке обернулась и посмотрела на нее так, будто Наташа только что громко выругалась в храме.
– Кристина, – сказала Наташа, когда отсмеялась, и голос ее стал деловитым, как будто она диктует адрес курьеру, – вы знаете, что у нас трое детей?
Пауза.
– Он говорил, что двое.
– Трое. Старшей двенадцать, средней семь, младшему год и четыре месяца. Вот он сейчас мне шарф жует. Хотите послушать?
– Я не…
– А вы знаете, что у нас кредит за машину, который мы будем платить до двадцать восьмого года? И что его мама живет с нами, потому что у ей нельзя одной? Вы ведь про маму его тоже не в курсе, правильно?
Кристина молчала уже секунд десять, и это было красноречивее любого ответа.
– Так вот, Кристина, я вам не мешаю. Я тут живу. А вы позвоните ему и уточните, может, он еще что–то забыл вам рассказать…
Наташа сбросила вызов и посмотрела на младшего сына, который уже выплюнул шарф и теперь сосредоточенно тянулся к ее телефону.
– Нет, – сказала ему Наташа. – Это не игрушка. Хотя иногда очень похоже.
Дома она поставила сына в манеж, включила ему мультик на планшете и села на табуретку в кухне. Свекровь, Галина Петровна, резала капусту. Нож стучал по доске мерно и уверенно, как метроном.
– Ты бледная какая–то, – сказала свекровь, не поворачиваясь.
– Да устала.
– Ешь плохо.
Наташа не стала спорить. Она смотрела на свекровь и думала: знает она или нет? Галина Петровна жила с ними третий год, спала в проходной комнате за шкафом, готовила борщи, которые Сергей ел и хвалил каждый раз одними и теми же словами, как будто борщ каждый раз заново его удивлял. Она стирала детские вещи отдельно от взрослых, потому что однажды прочитала в журнале, что так правильно, и с тех пор это стало законом.
Наташа ее не выбирала, она выходила замуж за Сергея, а свекровь шла в комплекте, как гарантийный талон, который никогда не пригодится, но выбросить нельзя. Но за три года они как–то притерлись, и Наташа ловила себя на том, что ей проще обсуждать с Галиной Петровной цены на картошку, чем с мужем обсуждать что–нибудь вообще.
– Галина Петровна, – сказала Наташа, и свекровь наконец повернулась. – Сережа вам ничего не рассказывал?
– Про что?
– Ну, вообще. Про жизнь.
Свекровь посмотрела на нее внимательно, вытерла руки полотенцем и села напротив.
– Наташа, Сергей мне ничего не рассказывает с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать. Если ты хочешь мне что–то сказать, говори сама.
Наташа открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
– Нет. Ничего. Просто спросила.
Свекровь смотрела на нее еще секунды три, потом кивнула и вернулась к капусте. Нож снова застучал. Наташа подумала, что она, может быть, все понимает, но не хочет знать, потому что тогда придется что–то делать, а делать ничего она не может, кроме как резать капусту и наблюдать.
Сергей пришел в восемь. От него пахло его обычным одеколоном, ничем лишним, куртку повесил на крючок, ботинки поставил ровно, как и всегда. Наташа искала какие–нибудь знаки, ну хоть что–то, чего раньше не замечала: может, он стал причесываться иначе, может, на телефон смотрит чаще, может, целует ее как-то по–другому. Ничего.
– Борщ? – спросила Галина Петровна из кухни.
– Борщ, – подтвердил Сергей.
Он сел за стол, взял ложку и начал есть, и Наташа стояла в дверном проеме и смотрела на него. Двенадцать лет. Двенадцать лет она знала этого человека, а он, оказывается, забыл одного ребенка, когда рассказывал о своей жизни другой женщине. Не старшую забыл, не среднюю, а младшего, которому год и четыре месяца.
– Ты чего стоишь? – спросил Сергей. – Садись, поешь.
– Мне звонила твоя Кристина, – сказала Наташа.
Ложка остановилась на полпути ко рту. Борщ капнул обратно в тарелку. Галина Петровна, которая мыла кастрюлю у раковины, закрыла воду.
Наташа ждала. Ей было интересно, что он скажет. Даже не обидно в этот момент, а по–настоящему любопытно, как бывает любопытно, когда смотришь передачу про животных и ведущий говорит: а теперь посмотрим, как поведет себя самец в ситуации опасности.
– Какая Кристина? – сказал Сергей.
И Наташа кивнула. Именно этого она и ожидала. Не признания, не извинений, не попытки объяснить, а этого тупого и предсказуемого вопроса, как будто Кристин на свете миллион и все они ему звонят.
– Та Кристина, которой ты забыл рассказать про наших детей и у которой у вас любовь, а я мешаю.
Галина Петровна тихо повесила полотенце на крючок и вышла из кухни, просто растворилась, как человек, который уже проходил через подобное и точно знает, что здесь третий лишний.
– Наташ, – начал Сергей.
– Нет, подожди! Я хочу понять одну вещь. Ты ей сказал, что у нас двое детей. Почему двое? Даню ты вычеркнул сознательно или просто сбился со счета? Отвечай!
Муж отложил ложку. На скулах у него проступили красные пятна, и Наташа подумала, что видела эти пятна раньше, когда он ругался с соседом из–за парковочного места, и когда у него на работе грозили сокращением, и когда дочка нечаянно разбила его часы.
– Я не вычеркивал!
– Тогда что? Она тебя спросила про детей, а ты сказал: ну, где–то двое? Плюс–минус?
– Наташ, это не то, что ты думаешь!
– А что я думаю, Сережа? Расскажи мне, что я думаю, мне очень интересно, потому что я, честно говоря, сама пока не знаю.
Он молчал. За стеной у соседей работал телевизор, голос диктора был таким бодрым и ровным, что хотелось постучать и попросить сделать потише или хотя бы переключить на что–нибудь грустное.
– Это было ошибкой, – сказал Сергей.
– Что именно? Что ты с ней встречался или что она мне позвонила?
Он опять молчал, и Наташа поняла, что ответ на этот вопрос он и сам не знает, и это было, пожалуй, самое обидное из всего, что случилось за последние четыре часа.
Она не выгнала его в тот вечер. И на следующий день не выгнала. И через неделю тоже, потому что выгонять было некуда и не на что. Квартира двухкомнатная, записана на его мать, кредит за машину оформлен на них обоих, старшая ходит в школу через дорогу, средняя только привыкла к новому воспитателю в саду, младший вообще ничего не понимает, кроме того, что мультик с собакой лучше, чем мультик с кошкой.
***
Через день Наташа сидела на работе, проверяла накладные, отвечала на звонки, пила растворимый кофе из белой кружки с логотипом компании и думала не про Кристину, а про то, что эта девушка сказала: вы мешаете нашему счастью. Мешаете счастью. Как будто Наташа стоит посреди дороги с тележкой из супермаркета и не дает проехать их свадебному кортежу.
Она набрала номер своей подруги Лены.
– Лен, тебе удобно говорить, очень надо?
– Говори, я в маршрутке.
– Мне позвонила женщина моего мужа и сказала, что я мешаю их счастью.
В трубке зашумело, кто–то кашлянул, водитель что–то крикнул.
– Погоди, – сказала Лена. – Какая женщина?
– Кристина какая–то. Она мне сама позвонила и так рассказала, представляешь!
– Ну ничего себе! А Сергей?
– Сказал, что это ошибка.
– Ошибка, – повторила Лена. – Прекрасно. А потом что?
– А потом он доел борщ, как и всегда. Лен, я в ступоре и ужасе… что делать?
Лена помолчала.
– Наташ, – сказала Лена, – он доел борщ.
– Да.
– После всего он сел и доел борщ?!
– Ну он не сразу. Сначала он посидел, потом я ушла в комнату, а когда вернулась через двадцать минут, тарелка была пустая.
– Наташ, а что тут думать-то? Уходи от него!
– Куда? У меня зарплата сорок восемь тысяч. Квартира записана на свекровь. Машина в кредите. Дети в школе и в саду. Куда мне уходить, Лен?
Лена не ответила, потому что ответа не было, и они обе это знали.
***
Через три дня Кристина позвонила Кристина. На этот раз Наташа была дома, сын спал, дочка рисовала за столом, старшая сидела у себя в комнате в наушниках.
– Наталья, я хотела извиниться за тот разговор, – сказала Кристина. – Я погорячилась.
– Угу.
– Но мне нужно знать, что вы собираетесь делать. Сергей говорит, что все сложно, и я не понимаю, чего мне ждать!
Наташа вытерла со стола пятно от компота и подумала, что разговаривает с любовницей мужа так, будто та позвонила из домоуправления уточнить показания счетчиков.
– Кристина, а вы кем работаете?
– Что? При чем тут это?
– Мне интересно.
– Я менеджер по продажам.
– Менеджер по продажам, – повторила Наташа. – Хорошо. А сколько вам лет?
– Двадцать шесть.
– У вас есть квартира?
– Я снимаю.
– А кредиты?
– Нет, но…
– А дети?
– Нет.
– А свекровь?
– Послушайте, я не понимаю, к чему вы ведете!
– Я веду к тому, Кристина, что вы зовете к себе человека, который прямо сейчас должен двести семнадцать тысяч банку, у которого мать не может жить одна, и трое детей, из которых одному нет и двух лет. Вы менеджер по продажам и снимаете квартиру. На какие деньги вы собираетесь строить это самое счастье, которому я, по вашим словам, мешаю? На его зарплату? Так она уже расписана до копейки. На вашу? Так вам самой бы хватило на аренду и еду.
Кристина молчала.
– Я вам не враг, – сказала Наташа, и сама удивилась тому, что говорит это спокойно и почти сочувственно. – Я вам даже не соперница. Я бухгалтер, который знает баланс. И этот баланс не сходится. Он не сойдется, даже если я исчезну завтра.
– Он говорил, что вы его не понимаете!
– Может быть. Но зарплату его я понимаю точно. И кредитный график тоже, и все обязательные платежи…
Кристина положила трубку, или связь оборвалась, Наташа не поняла, но перезванивать не стала.
***
Вечером она впервые за неделю посмотрела на Сергея без злости и без этого жгучего любопытства, с которым разглядывала его первые дни. Он сидел на диване, смотрел футбол, младший сын спал у него на плече, и Наташа подумала, что это выглядит как обложка журнала про семейную жизнь, если не знать того, что стоит за кадром.
– Серёж, – сказала она.
Он убавил звук.
– Я не буду устраивать скандал, ты меня знаешь, и вещи твои в окно не выкину. Но мне нужно, чтобы ты ответил на один вопрос честно. Один раз за двенадцать лет, ну давай попробуем.
Он переложил младшего на подушку и повернулся к ней.
– Ты ее любишь?
– Наташ…
– Просто да или нет. Отвечай!
Он потер лицо ладонями, и Наташа увидела, как он ссутулился, будто стал меньше ростом, и куда делся тот парень, который двенадцать лет назад на свадьбе танцевал с ней и умудрился наступить на подол платья три раза, а потом смеялся громче всех.
– Я не знаю, – сказал он.
– Не знаешь???
– Не знаю, Наташ. Но мне с ней легко.
Конечно, легко. У нее нет троих детей, нет его матери за стенкой, нет кредита, нет очереди в поликлинике с годовалым ребенком на руках. С ней можно пить кофе в кафе и разговаривать про фильмы, и не нужно помнить, что в среду надо на утренник, а у старшей дочки контрольная, а у младшего зуб лезет и он будет орать до трех ночи.
– Тебе с ней легко, – повторила Наташа, – потому что ты туда приходишь без багажа. А сюда возвращаешься и за все отвечаешь, и от этого тебе тяжело, и ты думаешь, что тяжело из–за меня. Но тяжело из–за жизни, Серёж. И если ты переедешь к ней, через год будет так же. Только детей ты будешь видеть по выходным, а кредит платить все равно придется. Наши отношения не будут прежними, потому что после твоей измены я не знаю, как себя вести…
Он не ответил. Матч продолжался без звука, маленькие фигурки бегали по зеленому полю, и Наташа подумала, что они похожи на всех, кто бегает за чем–то непонятным и никогда не догоняет.
***
Прошел месяц. Кристина больше не звонила. Сергей стал приходить вовремя, но это ничего не значило, потому что он и раньше часто приходил вовремя, она просто не обращала внимания. Галина Петровна ни разу не спросила, что случилось, но однажды Наташа заметила, что свекровь переставила свою фотографию с полки на тумбочку возле дивана, где спал Сергей, как будто хотела напомнить ему, что она есть, что она здесь, что она его мать и будет его матерью, даже если все остальное развалится.
Наташа работала, возила детей, покупала продукты, вечером проверяла уроки у старшей, читала сказку средней и укачивала младшего. Жизнь выглядела точно так же, как до звонка Кристины, и это было самым странным, потому что внутри все было другое, а снаружи ничего не изменилось, даже борщ свекровь варила по тому же рецепту.
Однажды вечером старшая дочка, Полина, пришла на кухню, села напротив Наташи и сказала:
– Мам, а папа от нас уходит?
Наташа посмотрела на нее, на двенадцатилетнюю девочку с хвостиком, с прыщиком на подбородке, в футболке с надписью на английском, которую Полина носила каждый день, потому что считала ее счастливой.
– С чего ты взяла?
– Вы не разговариваете. То есть разговариваете, но как соседи. Передай соль, где пульт, подпиши дневник… Я же вижу.
Наташа хотела сказать что–нибудь успокаивающее. Что–нибудь про то, что у взрослых бывают сложные периоды и все наладится. Но Полине двенадцать, она уже не маленькая, и врать ей было бы хуже, чем сказать правду.
– Я не знаю, Полин. Честно, не знаю.
– А можно я тогда с ним поговорю?
– Нет. Это наше с папой дело.
– Но он мой папа!
– Он твой папа, и он никуда от тебя не уходит. Даже если… даже если. Ты поняла?
Полина кивнула, встала и ушла к себе, и Наташа слышала, как она за стенкой включила музыку, громкую и злую, и подумала, что Полина свою злость хотя бы выражает через колонку, а она, Наташа, свою держит внутри, потому что на злость нет ни времени, ни места в этой двухкомнатной квартире.
***
Через два месяца после первого звонка Кристины Наташа нашла у Сергея в куртке чек из ювелирного. Цепочка, четыре тысячи восемьсот рублей. Она положила чек обратно в карман, повесила куртку и пошла кормить сына кашей.
За ужином она сидела напротив Сергея и думала: он купил ей цепочку. Не мне на день рождения, который был две недели назад и прошел без подарка… А ей. Кристине, которой двадцать шесть, которая менеджер по продажам, которая снимает квартиру и верит, что любовь решает все.
Она достала телефон и нашла контакт Кристины, который сохранила после первого звонка.
– Кристина, это Наталья. Можете говорить?
В трубке было тихо, потом музыка, потом тишина.
– Да.
– Он подарил вам цепочку?
Пауза.
– Откуда вы знаете?
– Он чек не выбросил. Четыре тысячи восемьсот рублей. Цепочка красивая?
– Послушайте…
– Кристина, я звоню не ругаться. Я хочу вам сказать одну вещь, и вы можете с ней делать что хотите. Когда Полинке, нашей старшей, исполнилось пять лет, он купил мне серьги. Не дорогие, простые, серебряные. Затем он больше ничего не дарил. он не подарил мне ничего семь лет. Ни на день рождения, ни на восьмое марта, ни просто так. Цепочка за четыре тысячи восемьсот – это не любовь. Это максимум, на который его хватает, когда он чувствует вину.
Кристина молчала так долго, что Наташа решила: бросила трубку.
– Зачем вы мне это говорите? – спросила Кристина, и голос у нее был тихий и какой–то севший.
– Потому что мне тридцать шесть лет, и у меня нет сил на ненависть. У меня есть силы на детей, на работу и на разговор с вами. И мне проще вам объяснить, какой он на самом деле, чем через год наблюдать, как он будет делать с вами то же самое, что делает со мной.
– Вы странная женщина.
– Я уставшая женщина, Кристина. Это не одно и то же, но со стороны похоже.
Она положила трубку, села за стол и доела холодную кашу за сыном. Каша была почти пресная, Наташа ела ее и думала, что это, наверное, самый точный вкус ее жизни прямо сейчас: правильно, полезно, ни капли сладкого.
***
Еще через неделю Сергей пришел домой раньше обычного, сел на кухне и сказал:
– Она со мной рассталась.
Наташа стояла у плиты, мешала суп и не повернулась.
– Сказала, что я ей вру, и что она не хочет быть второй, и что я не тот человек, за которого себя выдаю.
Наташа помешала суп еще раз, попробовала, добавила соли.
– Наташ, ты слышишь?
– Слышу. Суп будешь?
Он смотрел на нее, и в глазах у него было что–то такое, чему Наташа не могла подобрать слова, что–то среднее между обидой и растерянностью ребенка, у которого забрали игрушку и привели обратно в комнату, где лежат все старые.
– Ты ей звонила? – спросил он.
– Звонила.
– Зачем?
Наташа выключила плиту, повернулась к нему и прислонилась спиной к столешнице.
– Затем, что ты все равно бы к ней не ушел. Ты бы тянул это полгода, год, она бы рыдала, ты бы обещал, я бы молчала, дети бы чувствовали, свекровь бы пила валокордин литрами. А в конце все вернулось бы сюда, на эту кухню, к этому супу. Я просто сэкономила всем время! По крайней мере пока младший не подрастет.
Он открыл рот, чтобы что–то сказать, но Наташа его перебила.
– И если ты сейчас скажешь, что я не имела права, я соглашусь. Не имела. Но я это сделала, и тебе придется с этим жить.
Сергей встал, постоял, потом пошел в ванную и включил воду. Наташа разлила суп по тарелкам – себе, свекрови, старшей дочке. Средняя уже поужинала, сын спал.
Галина Петровна вышла из комнаты, посмотрела на накрытый стол, посмотрела на закрытую дверь ванной, посмотрела на Наташу.
– Четыре тарелки? – спросила она.
– Четыре, – ответила Наташа.
Свекровь кивнула и села на свое место. Она не спросила, что случилось, и Наташа была ей за это благодарна больше, чем за все борщи за три года. Иногда самое ценное, что может сделать человек – это сесть за стол и не задать ни одного вопроса.
Вода в ванной перестала шуметь. Сергей вышел, сел напротив, взял ложку. Ел молча. Наташа тоже ела молча. Дочка пришла, села, уткнулась в телефон. Галина Петровна жевала хлеб мелкими кусочками и смотрела в окно, где уже стемнело и фонари горели желтым, как всегда, как вчера, как будет завтра.
Наташа доела суп, встала, поставила тарелку в раковину и пустила воду. Горячая вода пошла не сразу, сначала холодная, потом теплая, потом горячая. Наташа подставила руки и держала их под струей, пока не стало почти больно, а потом убрала руки и начала мыть тарелку.
Обычную белую тарелку из набора, который они купили на распродаже шесть лет назад, когда еще выбирали посуду вместе и спорили, нужны ли глубокие тарелки или хватит обычных.
