Когда Антон выложил на кухонный стол продукты, я не сразу поняла, что именно происходит. Я просто смотрела на два совершенно разных пакета, которые он принёс из супермаркета, и пыталась найти этому логическое объяснение.
— Значит, смотри, — бодро сказал муж, разбирая покупки. — Это стейки из мраморной говядины. Рибай. Взял себе два куска, давно хотел нормального мяса. Вот это — сыр с голубой плесенью и нормальный зерновой кофе. А это, — он небрежно пододвинул ко мне второй пакет, — тебе. Там сосиски по акции, макароны и растворимый кофе. Ты же всё равно вечно на диетах, да и не разбираешься в дорогих продуктах.
Я перевела взгляд с премиального мяса в вакуумной упаковке на пачку самых дешёвых сосисок, в составе которых, кажется, даже не было бумаги, только соя и красители.
— Подожди, — медленно произнесла я, чувствуя, как внутри начинает зарождаться холодное, неприятное чувство. — Ты сейчас серьёзно? Ты купил себе стейки за полторы тысячи, а мне сосиски за сто двадцать рублей?
— А что такого? — Антон искренне удивился, пожав плечами. — Я мужик, мне нужно нормально питаться. Я устаю, у меня стресс. А тебе какая разница? Ты на прошлой неделе вообще салат ела.
Он подмигнул мне, словно сказал какую-то очень удачную шутку, и потянулся к холодильнику.
А я осталась стоять посреди кухни, физически ощущая, как рушится иллюзия, которую я сама же старательно выстраивала последние полгода.
Проблема заключалась в одной маленькой, но очень важной детали.
Антон не работал уже шесть месяцев.
Все эти продукты, включая его элитный стейк и мои дешёвые сосиски, были куплены на деньги, которые я перевела ему на карту час назад.
—
Чтобы понять, как мы дошли до того, что муж начал делить еду в нашем собственном доме, нужно отмотать время на полгода назад.
До этого момента мы жили как обычная семья. Мне тридцать два, Антону тридцать четыре. У нас общая квартира в ипотеке, две средние машины, отпуск раз в год. Я работаю старшим экономистом в строительной компании, Антон работал менеджером по продажам в фирме, торгующей спецтехникой. Мы зарабатывали примерно одинаково, складывали деньги в общий бюджет, вместе планировали расходы.
Всё изменилось в марте, когда фирма Антона закрылась. Не просто сократила штат, а обанкротилась в один день.
Я помню, как он пришёл домой тем вечером — бледный, растерянный, с коробкой своих вещей из офиса. Я тогда обняла его и сказала то, что должна была сказать любая нормальная жена:
— Не переживай. Справимся. У меня стабильная зарплата, продержимся. Отдохнёшь пару недель и найдёшь что-то новое.
Я искренне так думала. В семье бывают кризисы, и супруги должны подставлять друг другу плечо.
Первый месяц Антон действительно честно искал работу. Он рассылал резюме, ездил на собеседования. Но ему то не нравилась зарплата, то график, то руководитель казался «слишком высокомерным».
А потом он вдруг решил, что работать на дядю — это не его масштаб.
— Марина, я всё обдумал, — заявил он мне как-то за ужином. — Я хочу открыть своё дело. Товарищ предлагает заняться поставками автозапчастей. Нужен только стартовый капитал и время на раскрутку.
Я отнеслась к этому скептически, но Антон так горел этой идеей, так убедительно рассказывал про будущие миллионы, что я сдалась. В конце концов, у нас была небольшая финансовая подушка.
Проблема в том, что бизнесмен из моего мужа оказался никакой. За два месяца он не только не заработал ни копейки, но и умудрился влезть в долги, пытаясь закупить какую-то неликвидную партию деталей.
Когда это вскрылось, у нас состоялся первый серьёзный разговор на повышенных тонах.
— И на что мы будем жить? — спросила я тогда, глядя на пустые выписки по его счетам. — Ипотека сама себя не оплатит.
— Я всё решу! — злился Антон. — У всех бывают просадки на старте. Мне просто нужно немного времени. Ты можешь пока взять расходы на себя? Мы же семья!
Фраза «мы же семья» стала его главным козырем.
И я взяла расходы на себя. Я оплачивала ипотеку, коммуналку, бензин для обеих машин, покупала продукты. Я даже закрыла тот самый долг за автозапчасти, взяв кредит на своё имя, чтобы коллекторы не звонили нам домой.
Я верила, что это временно.
Но была ещё одна проблема. Мать Антона, Галина Николаевна.
—
Галина Николаевна была женщиной старой закалки, с очень чёткими представлениями о том, как должен быть устроен мир. Главным её убеждением было то, что её сын — гений, добытчик и настоящий глава семьи. Ко мне она относилась с прохладной снисходительностью, часто повторяя:
— Мариночка, женщине карьера ни к чему. Главное — это надёжный тыл для мужа. Антоша у нас молодец, на нём весь дом держится.
Когда Антон потерял работу, он категорически запретил мне рассказывать об этом матери.
— Марина, у неё давление, — умолял он. — Ты же знаешь, как она за меня переживает. Если она узнает, что я без работы, да ещё и с долгами, у неё случится гипертонический криз. Я сам ей скажу, когда устроюсь на новое место.
Я согласилась. Мне не хотелось расстраивать пожилую женщину, да и стыдить мужа перед матерью казалось неправильным.
Но это решение стало моей роковой ошибкой.
Потому что для Галины Николаевны Антон оставался успешным кормильцем, а я — придатком к его успехам.
Каждые выходные, когда она приезжала к нам в гости или мы ездили к ней, разыгрывался один и тот же спектакль.
— Вот, купил маме её любимый торт, — гордо заявлял Антон, ставя на стол коробку.
Только Галина Николаевна не знала, что за этот торт за пять минут до входа в квартиру заплатила я, переведя деньги ему на карту.
— Антоша, ты так много работаешь, выглядишь уставшим, — кудахтала свекровь. — Тебе нужно лучше питаться. Мариночка, ты бы хоть готовила мужу нормальные мясные блюда. Он же у тебя основной добытчик, не то что ты со своими бумажками в офисе.
Я молчала. Я глотала эти слова, смотрела в тарелку и успокаивала себя: «Это временно. Ему и так тяжело, не буду добивать его мужскую гордость».
Но чем дольше я молчала, тем сильнее менялось поведение Антона.
—
К четвёртому месяцу его безработицы я начала замечать странные метаморфозы. Чувство неловкости, которое он испытывал поначалу, когда просил у меня деньги, полностью испарилось. На его место пришла необъяснимая наглость.
Он начал воспринимать мою зарплату как общую, а свои неудачи — как досадное недоразумение, в котором виноват кто угодно, только не он.
— Скинь мне пять тысяч, — говорил он утром за завтраком, даже не поднимая глаз от телефона.
— На что? — спрашивала я, потому что мой бюджет уже трещал по швам.
— На жизнь, Марина. Мне нужно машину заправить, на мойку заехать, с ребятами встретиться, обсудить один проект. Ты хочешь, чтобы я пешком на встречи ходил?
Я переводила.
А вечером выяснялось, что «проект» обсуждался в хорошем баре, и от пяти тысяч не осталось ни копейки.
Когда я пыталась возмущаться, он мастерски переводил стрелки:
— Ты стала какой-то мелочной. Мы же семья! Я бы для тебя последнюю рубашку снял. А ты считаешь копейки, когда у мужа трудный период. У тебя нет ни капли веры в меня.
Это была идеальная манипуляция. Он бил в самое больное место — в чувство вины. Я начинала думать, что, возможно, действительно слишком давлю на него. Что мужская психология хрупкая, и если я сейчас лишу его поддержки, он сломается окончательно.
Но точка невозврата приближалась.
Первый звоночек прозвенел месяц назад. Я пошла в торговый центр и купила себе хорошие осенние ботинки. Мои старые уже откровенно просили каши, а я работаю в приличном офисе, где нужно выглядеть соответственно.
Когда я принесла коробку домой, Антон устроил скандал.
— Двенадцать тысяч за обувь?! — кричал он, размахивая чеком, который нашёл на столе. — Марина, ты вообще в адеквате? Мы сейчас в режиме жёсткой экономии! У нас каждая копейка на счету!
— Антон, это мои деньги, — спокойно ответила я. — Я заработала их. И мне нужна была обувь.
— У нас нет «твоих» денег! — рявкнул он. — У нас семейный бюджет! Ты эгоистка, которая думает только о своих шмотках, пока я ломаю голову, как нам выжить!
В тот вечер я впервые посмотрела на него не с сочувствием, а с холодным любопытством.
Он стоял передо мной в джинсах, купленных на мою зарплату, с телефоном, связь на котором оплатила я, в квартире, за которую плачу я, и отчитывал меня за то, что я посмела потратить свои же деньги на свои же нужды.
Я тогда промолчала, не желая развивать скандал. Я просто забрала коробку с ботинками и ушла в спальню.
Но внутри что-то надломилось. Я начала замечать вещи, которые раньше пропускала.
Я заметила, что Антон больше не ищет работу. Вообще. Он просыпался в одиннадцать, играл в приставку, шёл гулять, пил кофе с такими же «непризнанными гениями».
Я заметила, что он начал откровенно пользоваться тем, что я его прикрываю перед матерью. Он наслаждался этой властью. Он знал, что при Галине Николаевне я не скажу ни слова поперёк, и использовал её визиты, чтобы лишний раз возвыситься за мой счёт.
«А вот Марина у нас вообще не умеет бюджет планировать, — говорил он при матери с добродушной усмешкой. — Если бы не я, она бы всю зарплату на ерунду спустила».
Свекровь согласно кивала и смотрела на меня с укоризной.
И вот наступила та самая пятница.
—
В воскресенье к нам должна была приехать Галина Николаевна. У неё был день рождения, юбилей — шестьдесят лет. Мы договорились отпраздновать у нас дома, в тихом семейном кругу.
Утром в пятницу Антон позвонил мне на работу.
— Марин, слушай, у нас в холодильнике мышь повесилась, — сказал он бодрым голосом. — Надо продукты на выходные закупить. И к столу что-то приличное. Мама всё-таки приезжает.
— Хорошо, — ответила я, глядя в таблицу с квартальным отчётом. — Сходи в магазин, список я тебе в мессенджер скину.
— Окей. Только у меня на карте пусто. Скинь тысяч пятнадцать. Я куплю всё самое лучшее.
Я тяжело вздохнула. До моей зарплаты оставалось четыре дня, и эти пятнадцать тысяч были довольно ощутимой суммой. Но юбилей свекрови — дело святое.
Я открыла приложение банка, перевела ему деньги.
— Перевела. Купи хорошее мясо, свежие овощи, фрукты. И торт, который она любит.
— Сделаю в лучшем виде! — пообещал муж.
Вечером, когда я вернулась домой, вымотанная после тяжёлой недели, на кухне меня ждал сюрприз.
Антон стоял у стола и с довольным видом разбирал пакеты.
Именно тогда и произошла та самая сцена с разделением продуктов.
Он выложил премиальный стейк, дорогой сыр и кофе на свою сторону стола. А дешёвые, бумажные сосиски и макароны по красной цене — на мою.
— Значит, смотри, — сказал он. — Это мне. А это — тебе. Ты же всё равно не разбираешься.
Я смотрела на эти сосиски, и в моей голове складывался пазл.
Он не просто купил себе дорогое, а мне дешёвое.
Он сделал это демонстративно. Он искренне считал, что заслуживает лучшего, просто по праву своего существования. А я, женщина, которая содержит его полгода, перебивается с хлеба на воду и выплачивает его долги, — достойна объедков.
Он привык, что я всё проглатываю. Он был уверен, что ради «сохранения семьи» я и в этот раз просто утрусь.
Ведь завтра приедет его мама. А значит, я буду вести себя тихо, чтобы не разрушить легенду о Великом Добытчике.
— Антон, — мой голос прозвучал на удивление ровно. — То есть, ты купил себе мраморную говядину на мои деньги, а мне на мои же деньги взял вот это?
Он раздражённо цокнул языком.
— Началось! Опять ты про свои деньги! Да, сейчас ты зарабатываешь чуть больше. Но это временные трудности! Я мужчина, у меня метаболизм другой, мне нужно мясо. Что ты из-за куска говядины истерику устраиваешь? Тебе жалко для мужа?
— Мне не жалко, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мне противно.
Я не стала кричать. Я просто развернулась и ушла в ванную. Я стояла под душем, слушала шум воды и понимала одну простую вещь: я больше не хочу это спасать.
Я не хочу спасать его эго. Я не хочу быть удобной ширмой. Я не хочу есть дешёвые сосиски за свои же деньги, чтобы он мог чувствовать себя альфа-самцом.
Граница была пройдена.
—
Воскресенье наступило быстрее, чем мне бы хотелось.
Галина Николаевна приехала ровно в два часа дня. При полном параде: с укладкой, в нарядном платье, с торжественным выражением лица.
Антон суетился вокруг неё, принимал пальто, целовал в щёку.
— Мамочка, с днём рождения! — ворковал он, вручая ей букет роз. (Розы, естественно, были куплены на переведённые мной деньги).
— Спасибо, сыночек, — растрогалась свекровь. — Какой ты у меня молодец.
Мы сели за стол. Я приготовила салаты, запекла курицу. Антон, как и обещал сам себе, пожарил свой элитный стейк. Он демонстративно положил его себе на тарелку, отрезал кусок и с наслаждением отправил в рот.
— М-м-м, идеальная прожарка, — сказал он.
Мне он положил курицу, которую я сама же запекла. Те самые дешёвые сосиски так и остались лежать в холодильнике — я принципиально не стала их варить.
— А что же ты, Антоша, только себе такой кусок мяса сделал? — ради приличия спросила Галина Николаевна, хотя в её голосе не было укора.
Антон усмехнулся, промокая губы салфеткой.
— Да Марина такое не любит, мам. Ей бы травку пожевать. К тому же, я считаю так: кто работает на износ, тот и должен питаться соответственно. Мужчине нужны силы.
Он посмотрел на меня с едва заметной издевкой. Он играл свою роль перед зрительницей и упивался своей безнаказанностью.
Галина Николаевна согласно кивнула, отпивая сок.
— Это правда. Мужчина в доме — главная опора. Мариночка, тебе так повезло с Антоном. В наше время редко встретишь мужчину, который всё на своих плечах тащит. Моя подруга Вера вон жалуется, зять уже полгода на диване лежит, на шее у жены. Позорище. А мой сынок — стена!
Она с нежностью погладила Антона по руке. Тот расплылся в самодовольной улыбке.
Я сидела, смотрела на них обоих и чувствовала, как внутри исчезают последние остатки жалости.
Я положила вилку на стол. Звон металла о керамику заставил их замолчать.
— Вы абсолютно правы, Галина Николаевна, — произнесла я спокойно и чётко. — Сидеть на шее у жены полгода — это действительно позорище.
Антон замер. Его челюсть слегка отвисла. Он уставился на меня, и в его глазах мгновенно вспыхнула паника. Он попытался пнуть меня ногой под столом, но я отодвинулась.
— Что ты имеешь в виду, Мариночка? — нахмурилась свекровь, не уловив иронии.
— Марина, сходи за тортом, — резко сказал Антон, его голос предательски дрогнул. — Пора пить чай.
— Торт подождёт, — я сложила руки на столе. — Раз уж мы заговорили о семейных ценностях и опоре, я думаю, пора сказать правду. Галина Николаевна, ваш сын не работает с марта. Его фирма обанкротилась полгода назад.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник на кухне.
Галина Николаевна медленно перевела взгляд с меня на Антона.
— Антоша? Что она такое говорит? Какое банкротство? Ты же только вчера рассказывал про новый тендер!
Антон побледнел, потом покрылся красными пятнами.
— Мама, не слушай её! Она не в себе! У неё просто на работе проблемы, вот она и срывается! Марина, закрой рот! — он почти сорвался на крик.
Но меня уже было не остановить. Я достала телефон, разблокировала экран и открыла банковское приложение.
— У меня нет проблем на работе, Галина Николаевна. Я работаю, как и работала. И именно на мою зарплату мы живём все эти полгода. Я оплачиваю нашу ипотеку, я покупаю продукты, я даю вашему сыну карманные деньги.
Я положила телефон перед ней. На экране была открыта история переводов.
— Вот, посмотрите. Это переводы Антону. «На бензин», «на коммуналку», «на продукты». А вот этот перевод на пятнадцать тысяч — сделан в пятницу. — Именно на эти деньги ваш сыночек «надёжная стена» купил розы, которые вам только что вручил, и этот стейк, который он так аппетитно жуёт. А мне на сдачу он купил сосиски «Красная цена», потому что, по его словам, я не заслуживаю нормальной еды.
Свекровь не стала смотреть в телефон. Она смотрела на сына. Её лицо, обычно такое самоуверенное, начало стремительно бледнеть.
— Антон… Это правда? Ты полгода без работы? И живёшь за счёт жены?
Антон заметался. Он вскочил из-за стола, начал размахивать руками.
— Мама, это временно! Я просто ищу варианты! Я не хотел тебя расстраивать, у тебя же давление! А эта… — он ткнул в меня пальцем, — эта предательница решила всё испортить прямо в твой день рождения! Мы же семья, Марина! Как ты могла?!
Он пытался давить на жалость, но произошло то, чего я никак не ожидала.
Галина Николаевна не схватилась за сердце. Она не стала защищать сына. Она вдруг тяжело оперлась руками о стол, её губы сжались в тонкую линию.
— Полгода, говоришь? — тихо, но очень страшно спросила она Антона.
— Да, мам, но я…
— Замолчи! — рявкнула свекровь так, что Антон вздрогнул и сел обратно на стул.
Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но не от обиды за сына, а от чего-то другого.
— Марина… Ты говоришь, что ты его содержишь с марта?
— Да. У меня есть все чеки и выписки, если нужно.
Галина Николаевна перевела дыхание. Её руки заметно дрожали.
— А теперь послушай меня, Марина, — голос свекрови звенел от сдерживаемой ярости. — В апреле Антон приехал ко мне. Он сказал, что вашу фирму, Марина, закрыли. Что ты в депрессии, не можешь найти работу, а у вас ипотека и кредиты. Он сказал, что он работает на износ, чтобы прокормить вас двоих, но ему не хватает.
Теперь настала моя очередь замереть от шока.
Я смотрела на свекровь, не веря своим ушам.
— Что?.. — только и смогла выдохнуть я.
— С мая месяца, — чеканя каждое слово, продолжила Галина Николаевна, глядя в упор на своего сжавшегося сына, — я перевожу этому… этой «опоре» по тридцать тысяч рублей из своих пенсионных накоплений. Каждый месяц. Чтобы он, бедняжка, мог оплачивать твою, Марина, мнимую ипотеку и покупать тебе таблетки от депрессии.
В комнате стало очень холодно.
Я посмотрела на мужа.
Он сидел, вжав голову в плечи. Его бравада, его самоуверенность, его снисходительные усмешки — всё слетело в одну секунду. Перед нами сидел жалкий, завравшийся человек, который не просто сидел на шее у жены, прикрываясь её добротой.
Он доил собственную мать-пенсионерку, выставляя меня обузой.
— Тридцать тысяч? — тихо повторила я. — Антон… А куда ты девал эти деньги?
Он молчал. Смотрел в скатерть.
— Я спрашиваю, куда ты девал деньги твоей матери и те деньги, что давала я?! — мой голос сорвался, ударив по стенам.
— Я… я инвестировал, — пробормотал он еле слышно.
— Куда?
— В крипту. Товарищ подсказал… Я хотел всё отыграть и вернуть… С процентами. Но курс упал.
Он закрыл лицо руками.
— Мам, Марина… Простите меня. Я хотел как лучше. Я хотел стать богатым для нас всех.
Это было настолько жалко, что у меня даже пропала злость. Осталось только бесконечное, глухое отвращение.
Человек, который вчера рассуждал о том, что я не заслуживаю ничего, кроме дешёвых макарон, потому что «не зарабатываю», сливал деньги двух женщин, которые ему верили, на какие-то мифические ставки в интернете.
Галина Николаевна медленно встала. Она выглядела постаревшей лет на десять.
— Я пойду, — глухо сказала она.
— Мамочка, подожди, давай поговорим! — Антон тоже вскочил, попытался взять её за руку.
Она отдёрнула руку так резко, словно он был прокажённым.
— Не трогай меня. Мне нужно выпить таблетки. И чтобы завтра же ты вернул мне всё до копейки. Иначе я напишу заявление в полицию о мошенничестве.
Она пошла в прихожую. Я вышла проводить её. Мы не смотрели друг другу в глаза — нам обеим было невыносимо стыдно за того, кого мы любили.
Когда за свекровью закрылась дверь, я вернулась в комнату.
Антон сидел за столом, обхватив голову руками. Недоеденный кусок мраморной говядины остывал на его тарелке, покрываясь белой плёнкой жира.
— Марина… — начал он жалким тоном. — Давай всё обсудим. Я найду работу. Я всё исправлю. Мы же семья.
Я подошла к столу. Взяла его тарелку со стейком и спокойно выбросила её содержимое в мусорное ведро.
— Нет, Антон. Мы не семья.
— Ты что, бросишь меня в такой момент? — в его голосе снова прорезались нотки обиды. — Когда мне так нужна поддержка? Жена должна быть с мужем и в горе, и в радости!
— Я была с тобой в горе, — ответила я, глядя на него без всяких эмоций. — Полгода была. Я оплачивала твои долги, кормила тебя, защищала твою репутацию перед матерью. А ты в это время врал ей, воровал её деньги, сливал их неизвестно куда и унижал меня, покупая мне сосиски за сто рублей, чтобы потешить своё уязвлённое эго.
— Это была ошибка! Я просто запутался!
— Это не ошибка, Антон. Ошибка — это забыть купить молоко. А полгода методично врать двум женщинам, вытягивать из них деньги и при этом строить из себя альфа-самца за столом — это не ошибка. Это гнилая натура.
Я подошла к шкафу в коридоре, достала спортивную сумку и бросила её ему на колени.
— Собирай вещи.
— Куда я пойду? — искренне растерялся он. — Квартира же общая! Ты не можешь меня выгнать!
— Квартира общая, — согласилась я. — Но ипотеку за неё плачу я. И если ты не уйдёшь сейчас добровольно, завтра я перестану её платить. Банк заберёт квартиру, мы её продадим с молотка, раздадим долги, а остаток, если он будет, поделим. Но жить за мой счёт в этой квартире ты больше не будешь ни одного дня. Выбирай.
Он посмотрел в мои глаза и понял, что я не шучу. Что той удобной, понимающей Марины, которая всё стерпит ради «семьи», больше нет.
Он собирался молча. Сопел, демонстративно громко хлопал дверцами шкафа, швырял вещи в сумку. Он ждал, что я остановлю его. Что мне станет его жалко.
Но я просто стояла у окна и смотрела на улицу.
Когда он обувался в коридоре, он бросил последнюю, жалкую фразу:
— Ты ещё пожалеешь. Кому ты нужна будешь, со своим характером.
Я не стала отвечать. Хлопнула входная дверь, и в квартире наступила тишина. Та самая правильная, исцеляющая тишина, которой мне так не хватало.
—
Прошло два месяца.
Развод мы оформляли через суд, потому что нужно было делить имущество. Ипотечную квартиру мы решили продать. Я забрала свою часть первоначального взноса и те платежи, которые вносила одна, остаток забрал Антон. Этих денег ему едва хватило, чтобы расплатиться с матерью.
Она действительно заставила его вернуть всё до последней копейки. Как выяснилось позже, она отложила эти деньги на операцию на суставах, которую из-за него пришлось перенести.
Сейчас Антон живёт у матери. Насколько я знаю от общих знакомых, он наконец-то устроился на работу — курьером на своей машине. Ни о каких бизнесах и инвестициях больше речи не идёт. Галина Николаевна забрала у него все карты и выдаёт деньги только на бензин и сигареты.
А я сняла себе небольшую, но очень уютную однокомнатную квартиру поближе к работе.
В первый же вечер после переезда я пошла в хороший магазин. Я купила себе кусок отличной сёмги, дорогой сыр и бутылку вина.
Я накрыла стол, села ужинать и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя абсолютно легко.
Мне больше не нужно никого спасать. Не нужно придумывать оправдания чужой лени. Не нужно сжиматься от унижения в собственном доме.
Говорят, что в семье нужно всегда поддерживать друг друга. И это правда. Но поддержка не означает, что ты должен позволять вытирать об себя ноги.
Нельзя спасти чужое достоинство, пожертвовав своим собственным. Потому что человек, которому ты позволяешь самоутверждаться за твой счёт, никогда не скажет тебе «спасибо». Он просто однажды купит тебе самые дешёвые сосиски, будучи абсолютно уверенным, что большего ты и не заслуживаешь.
