— Полиночка, записывай: нас будет двенадцать человек, на такую ораву одной свинины мало — бери и свинину, и куриные бёдра. И рыбу на решётку не забудь, Гена без рыбы за стол не садится, — свекровь диктовала с интонацией женщины, бронирующей банкет в ресторане, где ей пожизненно всё за счёт заведения.
Я стояла на парковке между двумя показами квартир, прижав телефон плечом, и листала документы по трёшке на Гагарина — той самой, что с утра взяла на продажу. Риелтор я или бесплатная банкетная служба — свекровь этой разницы не признавала. До сбора оставалось полтора месяца, а она уже затевала его загодя, как штабные учения.
— Нина Григорьевна, а с чего вы взяли, что сбор у нас?
— А где же ещё? — в трубке удивились так искренне, будто я спросила, почему солнце встаёт на востоке. — У тебя двор, воздух, мангальная зона, под яблоней всех рассадим. Не в Маринину же двушку двенадцать человек сажать. Всё, побежала, у меня укладка. Списочек скину вечером.
Гудки. Я посмотрела на телефон, потом на белёсое от жары июньское небо. Списочек она скинет. Двенадцать человек. Гора мяса. И ни одного вопроса — удобно ли мне, хочу ли я и кто, собственно, будет всё это готовить.
Вечером я сказала Косте, что его мать уже строит планы на всё лето: гостей позвала, меню расписала — меня спросить забыла.
— Да и ладно, — Костя не отрывался от телефона. — Чего ты расстроилась-то?
— Я не расстроилась. Просто поднадоело уже.
— Ой, брось. — Он отмахнулся. — Отдохнём всей роднёй зато, погуляем. Все так делают.
Спорить я не стала. Бесполезно.
Десять лет в недвижимости приучили меня делить людей на собственников и пользователей. Собственник платит налоги, чинит крышу и знает, сколько стоит метр. Пользователь приходит на готовое и оставляет отзывы. Родня моего мужа быстро освоилась в роли пользователей и оставляла отзывы исключительно положительные.
Дом в Заозёрном достался мне от бабушки ещё до Кости — за три года до свадьбы. Бревенчатый, крепкий, но уставший: я меняла в нём проводку, бурила скважину, перестилала полы на веранде. К тому времени я уже работала в недвижимости, и каждая свободная копейка с каждой сделки уходила сюда — сначала я возилась с домом одна, а после свадьбы легче не стало. Жили мы с Костей в городе, в однушке, а в Заозёрный ездили на выходные — я туда не отдыхать ездила, а дышать.
Традиция случилась незаметно, как лишний вес. Первое же лето после свадьбы свекровь попросила собрать всех у нас — «разочек, по-семейному, а то у всех теснота, а тут двор». Разочек прошёл успешно. Потом были майские — «ну куда же шашлыки, как не к вам». Потом день рождения золовки, юбилей её мужа, проводы дяди Толи на пенсию. К третьему лету дом уже фигурировал в семейных разговорах как «наша дача». Причём слово «наша» произносила свекровь, ни разу не купившая туда даже лампочки.
Состав труппы за эти годы не менялся. Нина Григорьевна — женщина-штаб, приезжала первой и сразу начинала руководить процессами, к которым не имела отношения. Марина, сестра Кости, прибывала к накрытому столу с фразой «я салатик привезла» — салатик был магазинный, сто восемьдесят граммов, и его никто никогда не ел. Её муж Гена по прибытии врастал в диван на веранде, как встроенная техника, и подавал признаки жизни только словами «а пульт где». Дядя Толя отвечал за тосты и выпивал под них столько, что к шашлыку уже относился как к подушке. Костя, мой муж, отвечал за фразу «ну мама же старается, ей приятно». Это только главные роли. За ними каждый раз подтягивалась массовка: свекровина сестра с мужем, двое двоюродных Кости с жёнами. Так и набегало двенадцать человек.
Поначалу мне тоже было приятно. На первые встречи Марина привозила салаты, свекровь покупала мясо, мужчины занимались мангалом. Но постепенно их помощь сошла на нет. Последний год продукты покупала уже я, готовила я и после отъезда гостей тоже убирала одна.
Года три назад я один раз попробовала свести это к цифрам. После сбора села с Костей на кухне: давай хотя бы скидываться на продукты. Он даже растерялся.
— Поль, ну зачем считать между своими? У нас с деньгами нормально. Зато посидели, детям двор. Захотят — сами нас позовут.
Позовут. Я поверила и три лета ждала приглашения. А «у нас нормально» почему-то с каждым сбором всё яснее означало, что нормально плачу я.
Была у меня профессиональная привычка, которая всё и решила: я записываю расходы. Все. В таблицу. Клиенты часто спрашивают, во сколько реально обходится содержание дома, и я всегда отвечаю точно, потому что считаю свой. Так вот, прошлый большой сбор обошёлся мне в одиннадцать тысяч четыреста рублей на продукты. Свекровь привезла торт за восемьсот девяносто — чек торчал из пакета, — а увезла судок с мясом и полкурицы. Электричество для насоса, вывоз мусора, три мешка угля и гора одноразовой посуды добавили ещё почти три тысячи. Ещё родня разбила бабушкин салатник, единственный уцелевший из сервиза. За него в таблице стояла пометка «не считается». Некоторые вещи в рубли не переводятся, и от этого только обиднее.
Убирала я потом два дня. Марина в это время выкладывала в семейный чат фотографии с подписью «Как же хорошо у нас за городом!»
Списочек свекровь действительно прислала вечером. Я читала его, как смету чужого банкета: мясо на шашлык, рыба, «сырная тарелка, только нормальный сыр, не этот резиновый», два арбуза, овощи ведром, «и торт не покупай, я сама привезу». Ну ещё бы. Торт — это вклад. Это доля. Это, если что, предъявить можно.
А через три дня она позвонила снова, и вот тут заскрипело уже всерьёз.
— Слушай, я чего звоню. Помнишь, нас было двенадцать? Теперь пятнадцать: я Зою пригласила, с мужем и внуком. Мы с ней вместе в регистратуре работали. Я им уже сказала: у нас дом просторный, места всем хватит.
— У нас? — переспросила я.
— Ну что ты цепляешься к словам, — в голосе появилась знакомая усталость человека, которому мешают делать добро. — Семья должна быть гостеприимной.
— Семья — возможно. Но гостеприимной почему-то назначили одну меня, причём голосованием, в котором я не участвовала.
— Не начинай. Да, и сразу, чтобы два раза не звонить: в августе у меня юбилей, шестьдесят пять. Человек двадцать будет. Ты там продумай всё заранее, а то в прошлый раз горячее подали поздно.
Я стояла посреди кухни и слушала короткие гудки уже второй раз за неделю. За стеной у соседей бубнил телевизор. Двадцать человек. Продумай заранее. Горячее «подали поздно» — потому что у мангала я стояла одна, пока гости отдыхали во дворе.
А в первую субботу июля я приехала в Заозёрный проверить насос — и ещё от калитки услышала во дворе голоса. У крыльца стояла свекровь и с ней незнакомая женщина в соломенной шляпе. Свекровь водила рукой по воздуху, как экскурсовод в музее-усадьбе:
— Вот тут мы стол выносим, тут мангальная зона у нас, а веранду мы в том году застеклили, теперь хоть в дождь сиди…
— Здравствуйте, — сказала я.
Экскурсовод сбилась с программы ровно на полсекунды.
— Полиночка! А мы тут с Зоей проезжали мимо, я решила показать, куда она с семьёй на выходные приедет. Зоя, это Полина, жена моего Кости.
— Очень у вас хорошо, — искренне сказала Зоя. — Нина все уши прожужжала про вашу дачу.
— Это не дача, — улыбнулась я Зое максимально приветливо. — Это мой дом. А ключи у вас, Нина Григорьевна, откуда?
— Так Костя же дал ещё весной, чтобы банки забрать, — свекровь сделала вид, что не заметила слова «мой». — Я и не стала возвращать: всё равно летом сюда ездить.
Банки она забирала весной. Ключи, как выяснилось, забирать обратно никто не планировал — зачем, если дом «наш». Я проводила гостей, дождалась, пока за забором хлопнут дверцы машины, и ещё минуту стояла на крыльце. Во дворе пахло нагретой смолой и скошенной травой, где-то у соседей стрекотала косилка. Веранду «мы» застеклили. Беседку «мы» поставили. Я вспомнила, как два лета подряд после работы приезжала сюда красить, шкурить и таскать, пока «мы» были на море, — и внутри впервые не съязвило, а по-настоящему заныло.
Вечером я попыталась поговорить с Костей. Он слушал, глядя в тарелку.
— Ну неудобно как-то, Поль. Мама уже людей позвала. Один раз ещё потерпим, а осенью я с ней поговорю, честно.
— Ты это осенью обещал. Прошлой. Слово в слово.
Костя вздохнул с видом человека, которого несправедливо приговорили к разговору с собственной матерью. Я поняла, что кавалерия не приедет. Ну что ж. У кавалерии укладка, у кавалерии неудобно. Дальше я сама.
Знаете, что самое смешное? После той субботы я даже не разозлилась. У риелторов злость вообще плохо приживается — выгорает за первый год работы вместе с иллюзиями. Вместо злости у меня включился калькулятор.
Окончательно всё сложилось через два дня, на показе в Кедровом. Я продавала дом — близнец моего, только скважина хуже. Покупатель, спокойный мужчина в льняной рубашке, ходил по участку и кивал.
— А я ведь такой же прошлым летом снимал, — сказал он вдруг. — На отпуск, с семьёй. Пятнадцать тысяч в сутки, и то за месяц еле нашли, всё расхватано. Вот и решили: хватит дарить деньги, надо свой брать. Вы же риелтор, посчитайте мне, за сколько он окупится, если так же сдавать.
Я посчитала. Вслух — ему, а про себя — совсем другое.
Вечером я позвонила Ане, коллеге из нашего агентства. Аня ведёт посуточную аренду загородных домов и каждое лето стонет, что заявок вдвое больше, чем объектов.
— Заозёрный? — она даже не дала мне договорить. — Полина, у меня прямо сейчас семья висит: двое детей, с одиннадцатого по четырнадцатое, дом смотрели в Кедровом — не понравился. Четырнадцать пятьсот в сутки потянут. Депозит, договор, всё как положено. Фото пришли сегодня, завтра подтвердим.
Дом был оформлен на меня и получен до брака — по закону я могла не спрашивать вообще никого. Но Косте я, конечно, сказала. Он долго тёр переносицу.
— А наши как же?
— Наши, — сказала я, — уже не первый год отмечают праздники за мой счёт. Пусть один год отметят за свой. Заодно узнаем, что такое «по-семейному» в переводе на рубли.
Костя посопел, посмотрел на меня, на таблицу в телефоне, которую я ему открыла, — и промолчал. Молчание было не героическое, но и не протестное. Такое, знаете, переходное.
На следующий день Аня подтвердила первую бронь, а к вечеру нашла и вторых жильцов — семейную пару с пятнадцатого по восемнадцатое. Четырнадцатое я оставила на уборку между заездами. Календарь закрылся сам собой.
Сообщение в семейный чат я писала спокойно, как объявление на сайте:
«Уважаемые родственники! Информация по дому в Заозёрном. С 11 по 18 июля дом занят: две брони и день на уборку между заездами, свободных дат нет. Кто захочет провести на даче выходные в этом сезоне — бронируйте заранее. Для семьи скидка: одиннадцать тысяч в сутки вместо четырнадцати пятисот. Продукты и обслуживание в стоимость не входят».
Чат молчал ровно три минуты. Потом посыпалось, как посуда с плохо прибитой полки. Марина: «Это шутка такая?» Гена прислал смеющийся смайлик — самый заметный его вклад в семейные мероприятия за последний год. Дядя Толя спросил: «А как же шашлык?» — как будто шашлык был краеугольным камнем его личного благополучия.
Свекровь в чат не написала ни слова. Свекровь приехала. Вечером следующего дня, при полном параде — новый брючный костюм, свежая укладка, — в том самом виде, в котором месяц назад рассказывала, что «у людей сейчас такие трудности, такие трудности». Новую сумку из рук не выпускала — видимо, для солидности — и с порога пошла в наступление:
— Ты с ума сошла?! С родной семьи — деньги брать?!
— Нина Григорьевна, проходите, — сказала я и отступила от двери. — Смотрите, какая интересная штука получается. Четырнадцать с половиной тысяч за чужой дом вас не удивляют. Вас возмущает, что за мой дом платить придётся вам. А до сих пор все расходы несла я.
— Какие деньги?! Мы же семьёй собирались, по-родственному!
— По-родственному — это когда вскладчину. А у нас было по-другому. — Я открыла таблицу и развернула к ней телефон. — Прошлый большой сбор: продукты — одиннадцать четыреста. Электричество, мусор, уголь и одноразовая посуда — ещё две восемьсот. Майские — семь тысяч, шашлык на восемь человек. Юбилей Гены — семь двести, и он был у меня, потому что у Марины ремонт. Который, к слову, идёт четвёртый год — я долгостроев повидала, но такого не встречала даже в новостройках.
Свекровь смотрела на цифры так, будто я показывала ей результаты анализов.
— Ты всё это… считала? Какая же ты расчётливая! Не ожидала от тебя, Полина!
— Работа приучила. И знаете, что в этой таблице самое интересное? За последний год на общие праздники никто не скинулся ни разу. На прошлый сбор вы привезли торт, а Марина — салатик на сто восемьдесят граммов. Всё остальное оплатила я.
— Костя! — свекровь развернулась к сыну, взмахнув рукавом, как дирижёр перед оркестром. — Скажи ей! Скажи своей жене!
Костя стоял в дверях кухни. Я видела, как ему хочется испариться, просочиться в вентиляцию, оказаться в командировке. Но он остался.
— Мам, — сказал он негромко. — На том сборе ты привезла торт за восемьсот девяносто рублей. Я видел чек. На последних двух сборах всё остальное покупала Поля. — Он потёр лоб. — А я всё ждал, когда нас позовут в ответ. Только звать-то некуда. Все эти годы звали не нас — звали к Поле. И платила Поля. Так что либо скидываемся, либо, мам, празднуй у себя.
— У меня?! — свекровь задохнулась. — У меня двушка!
И осеклась. В наступившей паузе стало слышно, как на кухне гудит холодильник.
— Вот именно, — сказала я. — У всех двушки. Поэтому шесть лет всем было очень удобно, что дом — у меня. Теснота, Нина Григорьевна, — она ведь или уважительная причина, или нет. Для всех сразу.
Свекровь резко развернулась к выходу. Каблук поехал по коврику, и та самая сумка, что она держала для солидности, соскользнула с плеча и шлёпнулась на пол. Свекровь подхватила её, выпрямилась — и посмотрела на меня так, будто коврик ей подложила я.
— Празднуйте со своими квартирантами! — бросила она уже с лестницы.
Дверь захлопнулась. Загудел лифт, увозя вниз оскорблённое гостеприимство в новом костюме.
Костя выдохнул и сел на табуретку в прихожей.
— Убьёт она меня, — сказал он почти с уважением к собственной смелости.
— Не убьёт. Ты ей нужен живой — кто её на юбилей повезёт.
Девятого июля приехал мастер и поменял личинку замка — ключи, которые «Костя дал банки забрать», гуляли по чужим карманам четвёртый месяц, а сдавать дом с неучтёнными ключами не станет ни один человек, проработавший в аренде хотя бы неделю.
Одиннадцатого июля я передавала новые ключи жильцам. Приехала семья: муж, жена, двое мальчишек и багажник, набитый коробками с игрушками. Надувной бассейн хранился у меня в сарае. Жильцы спросили о нём ещё при бронировании, и мы с Костей накануне установили его во дворе. Жена ходила по участку и ахала — застеклённая веранда, сад, тропинка к озеру за калиткой. Я показала, что к чему: смородину и малину рвите сколько влезет, только грядки не топчите. За такой дом летом и просят четырнадцать с половиной — и разбирают нарасхват. Договор, депозит, показания счётчиков — всё подписали за двадцать минут, без единого «ну мы же свои люди».
Родня отмечала у Марины. В понедельник в семейном чате появились фотографии: десять человек в двушке, на кухне дымит электрогриль, Гена ест стоя, дядя Толя произносит тост, сидя на подлокотнике. Подпись свекрови: «В тесноте, да не в обиде!» А нас с Костей так никто и не позвал — ни в одну двушку. Костино «сами позовут» продержалось ровно до первого лета без моего двора.
Удивительно всё-таки устроена народная мудрость. Шесть лет теснота была уважительной причиной, по которой праздники ехали ко мне. А стоило дому обрести прейскурант — и теснота немедленно стала поводом для гордости.
Четырнадцатого июля я принимала дом у первых жильцов — на следующий день заезжали другие. Семья уехала утром, оставив на столе шоколадку и записку «Спасибо, у вас чудесно». В доме было чисто, посуда осталась целой, использованное постельное бельё жильцы аккуратно собрали. Чужие люди с депозитом обращались с моим домом бережнее, чем родные без него, — вот вам ещё одна народная мудрость, свежая, с пылу с жару.
Сорок три тысячи пятьсот за первую бронь. Я в тот же вечер заказала два новых окна — в кухню и спальню. Старые сифонили ещё с бабушкиных времён.
Про свой юбилей свекровь вспомнила в конце июля. Позвонила — впервые после той сцены — и заговорила так, будто ничего и не было:
— Полин, имей в виду: в августе мне шестьдесят пять, я на твой двор рассчитываю. Люди уже приглашены.
— Дом я больше не отдаю под семейные застолья. В августе у меня арендаторы, а свободные дни мы оставляем себе.
В трубке задышали чаще.
— Дай Косте телефон. Живо.
Костя сидел рядом. Взял трубку — и сразу нажал громкую связь.
— Мам, давай без оскорблений. Ты на громкой.
— Вот и правильно, что на громкой! — свекровь только раззадорилась. — Пусть слышит, что я думаю! Мелочная она змея, вот кто! Со своим домом совсем разум потеряла — и тебя, дурака, против матери настроила!
— Мам, — тихо сказал Костя. — Это не «мелочная змея». Это моя жена и её дом.
Короткие гудки. Предательства свекровь не вынесла: впервые за все годы сын выбрал не её.
Юбилей она отмечала в кафе «Вишнёвый сад». Меня на юбилей не позвали. Костю мать пригласила отдельно, «одного, без этой твоей», но он не пошёл.
Впервые за несколько лет семейный праздник не стоил мне ни копейки. В тот вечер мы с Костей сидели во дворе вдвоём — без гостей, без списков. Двор, который родня шесть лет называла «нашим», впервые был нашим по-настоящему.
