Сестра спала с моим мужем и надела мой халат. Я сделала то, чего она не ожидала
Глава 1. Халат на чужом плече
Кружка была горячая, с облупленным рисунком лимонов, и я держала её слишком крепко, пока шла по коридору к спальне. Пальцы уже начали привыкать к жару, но я не переставляла хват, потому что в этом утре всё было неправильно, и мне хотелось удержать хотя бы эту дурацкую кружку, хотя бы её одну.
В субботу утром дома обычно пахло кофе, свежей простынёй и Пашиной пеной для бритья. Этот запах я знала наизусть. Он означал, что день будет длинным и спокойным, что можно никуда не спешить, что впереди целое утро, в котором никто не будет меня торопить. Но в тот день в квартире пахло моим вишнёвым гелем для душа. Тем самым, который я покупала редко, потому что он стоил дорого, и я берегла его для особых случаев. Для дней рождения, для поездок, для вечеров, когда хотелось почувствовать себя не хозяйкой в фартуке, а просто женщиной.
Я тогда ещё не поняла, почему этот запах меня насторожил. Просто остановилась в коридоре, переступила с ноги на ногу и прислушалась. В ванной шумела вода. Тихо, ровно, будто там кто-то стоял под душем и не торопился выходить. Паша обычно мылся быстро, по-солдатски, пять минут и всё. Я это знала, потому что он всегда ворчал, что в его части горячую воду давали по расписанию, и с тех пор он привык экономить.
Вода шумела уже долго. Слишком долго для Паши.
Я сделала ещё несколько шагов по коридору и остановилась у двери в спальню. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло паром и тем самым вишнёвым запахом, который я так любила. И ещё чем-то чужим. Каким-то другим шампунем, сладким и дешёвым, который я не покупала никогда.
Халат я увидела раньше лица. Мой светлый халат, мягкий, с тонким поясом, висел на чужом плече так нагло, будто его специально вынесли на показ, как флаг на балкон. Ткань была чуть влажной, потому что человек, который его надел, только что вышел из душа. И этот человек сидел на моей кровати.
Алина. Моя младшая сестра.
Она сидела на краю нашей кровати, поджав одну ногу, и вертела в пальцах мой зарядник. Короткие светлые волосы торчали после душа, губы блестели моим бальзамом, а на полу рядом валялась её сумка, распахнутая и сытая, будто она пришла сюда надолго.
Я стояла в дверях и смотрела на неё. В голове было пусто и гулко, как в коридоре ночью. Я знала этот халат на ощупь. Я знала, как он пахнет после стирки, как садится на плечах, как завязывается пояс. И видеть его на Алине было так же странно, как увидеть свою кожу на чужом теле.
— Ты чего в моём халате? — спросила я.
И услышала, как спокойно у меня это вышло. Голос не дрогнул, не сорвался, не поднялся до крика. Я сама удивилась этому спокойствию. Наверное, оно приходит, когда внутри что-то уже сломалось, и ломаться дальше нечему.
Алина подняла глаза. Она всегда умела делать лицо человека, которого застали не за пакостью, а за обычным делом, вроде нарезки хлеба. Вот и сейчас она посмотрела на меня так, будто я вошла без стука и помешала ей заниматься чем-то важным.
— Лен, ну не начинай, — сказала она и затянула пояс на талии. Туже, чем я обычно завязывала. Так, чтобы подчеркнуть фигуру.
— Я замерзла, — добавила она.
В ванной что-то стукнуло. Коротко, глухо, будто кто-то локтем задел полку с шампунями. Я знала эту полку. Там стояли Пашины гели для душа, мой вишнёвый и ещё какие-то пробники, которые я всё время собиралась выбросить.
После стука стало тихо. Так тихо, что я услышала, как на кухне капает кран. Тот самый кран, который Паша обещал починить ещё в среду. Он говорил, что нужна прокладка, что он заедет в магазин, что всё сделает в выходные. Выходные наступили, а кран всё капал.
Я перевела взгляд с Алины на дверь ванной. Дверь была закрыта. За ней кто-то стоял и не выходил.
— Паша, — сказала я в сторону двери.
Голос прозвучал ровно, будто я звала его к ужину.
— Выходи.
Дверь не открылась. Зато Алина хмыкнула. Она провела ладонью по вороту халата, поправила его на груди и посмотрела на меня прямо, без обычной сестринской улыбки, которую она включала перед родственниками. Эту улыбку я знала хорошо. Она надевалась, как пальто, перед мамой, перед тётей Людой, перед всеми, кому надо было показать, что у нас в семье всё хорошо.
Сейчас улыбки не было. Было что-то другое. Что-то злое и довольное одновременно.
— Ну сплю я с твоим Пашкой, и что ты сделаешь, Лен? — сказала она.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Я стояла и смотрела на неё. На свою младшую сестру, которую я когда-то водила за руку через дорогу, которой отдавала свои старые вещи, которую защищала перед матерью, когда та ругала её за тройки.
— Побежишь маме жаловаться? — добавила Алина.
Кружка дёрнулась в моей руке. Кофе выплеснулся через край, тёмным пятном расползаясь по ламинату. Я посмотрела на пятно, потом на кружку, потом на Алину. И поставила кружку на комод. Медленно, аккуратно, будто от этого зависело что-то очень важное.
— Сними халат, — сказала я.
Алина моргнула. Видимо, она ждала крика, шлепка, слёз, чего угодно, только не этой фразы. Люди, которые делают гадости, всегда готовятся к чужой истерике. Они репетируют её заранее, знают, что скажут в ответ, как вывернут ситуацию. Но когда вместо истерики звучит спокойное требование, они теряются.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Сними мой халат, — повторила я. — И встань с моей кровати.
Она не двинулась. Смотрела на меня, соображая, что делать. Я видела, как в её голове крутятся варианты. Уйти? Остаться? Нахамить? Заплакать?
Дверь ванной наконец щёлкнула. Паша вышел в домашних штанах и футболке, которую я сама покупала ему на распродаже возле метро. Его старая вытерлась у ворота, и он всё время просил новую. Я выбрала эту, серую с синим, потому что она подходила к его глазам. Смешно, я помнила такие мелочи. Помнила, а он, видимо, нет.
Щетина на лице делала его старше, а глаза бегали, как у человека, который забыл выключить плиту и теперь надеется, что пожар сам передумает.
— Лена, давай спокойно, — сказал он и поднял ладони. — Это не то, как выглядит.
Я даже не повернула голову. Смотрела на Алину, потому что с Пашей всё уже стало ясно в ту секунду, когда он не вышел сразу. Мужчина, которому нечего скрывать, открывает дверь. Мужчина, который прячется, уже всё сказал о себе.
— А как выглядит? — спросила я. — Она случайно упала в мой халат, а ты случайно стоял за дверью?
Паша сглотнул. Алина фыркнула и дёрнула плечом.
— Да хватит строить из себя королеву, — сказала она. — Ты сама его дома не замечаешь. Сидишь со своими таблицами, супами, счетами. Мужику тоже жить хочется.
Слово «мужику» прозвучало особенно глупо в моей спальне. Среди кремовых занавесок, стопки чистого белья и Пашиных носков, которые я вчера поднимала с пола. Мне вдруг стало не обидно, а противно. От того, как они оба пытались сделать из грязи бытовую мелочь. Как будто измена — это просто беспорядок, который можно убрать тряпкой.
— Алина, — сказал Паша тихо. — Помолчи.
— Что, уже страшно? — она повернулась к нему.
В её голосе появилась злая весёлость, как у человека, которому нечего терять.
— Ты же сам говорил, что дома как квартирант. Сам говорил, что Лена только командует. Сам говорил, что не чувствуешь себя мужчиной.
Паша побледнел. Не просто побледнел, а стал серым, как старая простыня. Он посмотрел на меня так, будто я должна была пожалеть его за то, что его же слова вышли наружу. За то, что чужие уши оказались слишком близко.
Я вспомнила, как две недели назад он пришёл поздно. Я уже почти спала, но услышала, как хлопнула входная дверь. Он обнял меня со спины на кухне, прижался щекой к моей голове и сказал, что задержался у Серёги в гараже, помогал с дверцей машины.
В тот вечер я ещё подогрела ему ужин. Потом сидела рядом, пока он ел, и рассказывала про маму. Про то, что она просила заехать в воскресенье, потому что у неё опять потёк бачок в туалете. Он кивал, жевал, говорил, что съездит, посмотрит. Я гладила его по плечу и думала, что у нас всё нормально. Что это просто усталость. Что мужчина должен иногда молчать.
Я тогда не знала, что он молчит не от усталости. А от того, что ему есть что скрывать.
— Сколько? — спросила я.
Голос прозвучал глухо, но твёрдо.
— Лен, ну зачем сейчас…
— Сколько вы это таскаете в мой дом?
Алина засмеялась. Но смех вышел короткий, натянутый, будто она сама не ожидала, что я спрошу именно так. Она уже поняла, что меня не несёт, и это раздражало её сильнее любого скандала. Скандал можно было бы повернуть, выставить меня истеричкой, а себя жертвой. А моё спокойствие некуда было повернуть.
— Месяца три, — бросила она. — И что? Ты же всё равно ничего не видела.
Внутри что-то щёлкнуло. Сухо и окончательно, как будто в стене лопнул кабель. Три месяца назад я возила Алину с её коробками после очередной ссоры с хозяйкой комнаты. Она тогда позвонила мне в слезах, сказала, что её выгоняют, что ей некуда идти. Я бросила всё, приехала, помогла собрать вещи. Дала ей денег на залог за новое жильё. Небольшую сумму, но для неё это было спасением. И неделю слушала по телефону, как ей тяжело одной.
— Ты тогда у меня ночевала, — сказала я. — В апреле. На диване.
Алина отвела взгляд к окну. На её лице промелькнуло что-то похожее на неловкость. Но только на секунду. Потом она снова надела свою маску.
Паша резко выдохнул.
— Не надо сейчас всё мешать, — сказал он. — Там само как-то вышло.
Я повернулась к нему. Он стоял возле ванной, большой, плотный, с сильными руками, которыми когда-то носил мои пакеты с рынка и ставил тяжёлые полки. Сейчас эти руки беспомощно мяли край футболки. Той самой, серой с синим.
— Само? — спросила я. — Ключи сами ей дал? Дверь саму открыл? В мою постель тоже сквозняком занесло?
— Я виноват, — сказал Паша быстро. — Да, виноват. Но давай без спектакля. Мы взрослые люди.
— Вот именно, — сказала я. — Ты сейчас собираешь свои вещи и уходишь.
Он посмотрел на меня с удивлением, почти с обидой. Видно было, что в его голове ещё оставалась старая Лена. Та, которая сначала молчит, потом моет пол, потом просит объяснить, потом сама ищет способ не развалить дом. Та Лена, которую можно было уговорить, убедить, разжалобить.
Но той Лены больше не было. Она осталась где-то в прошлом, в апреле, когда я несла коробки своей сестры.
— Ты меня выгоняешь? — спросил он.
— Да.
— Лен, это и моя квартира тоже, — сказал он.
Но голос у него дрогнул. Он сам не верил в то, что говорил. Просто пытался ухватиться за последнюю соломинку.
Я подошла к шкафу. Открыла верхний ящик и достала тонкую папку с документами. Держала её не для красивой сцены. Просто у меня всегда всё лежало на месте. В этом доме иначе никто ничего не находил. Если бы я не следила за бумагами, Паша бы даже паспорт потерял.
— Нет, Паша, — сказала я. — Квартира моя. До брака. Ты это отлично знаешь.
Алина перестала улыбаться. Её лицо стало обычным, усталым без этой дерзкой маски. На миг я увидела младшую сестру. Ту, которая когда-то воровала у меня помаду перед школьной дискотекой, а потом врала, что это кошка уронила косметичку. Ту, которая приходила ко мне ночью, когда ей снились кошмары, и просила разрешить поспать рядом.
— Ты что, из-за одного раза семью рушишь? — спросила она.
Голос у неё стал другим. Более тихим, более неуверенным. Она поняла, что всё идёт не по её сценарию.
— Ты только что сказала три месяца.
— Да какая разница, — огрызнулась Алина. — Ну запутались. Бывает.
Слово «запутались» легло между нами, как мокрая тряпка. В нём не было ни стыда, ни просьбы, только желание смахнуть с себя чужую грязь и пойти пить чай. Как будто можно было просто закрыть эту страницу и забыть.
Я подошла к комоду, взяла с верхней полки Алинин телефон и протянула ей. Она потянулась, но я убрала руку.
— Халат, — напомнила я.
— Лена, перестань унижать её, — сказал Паша.
Вот тогда я рассмеялась. Негромко, один раз. Потому что слово «унижать» в его исполнении было слишком щедрым. Унижать можно человека, который уважает себя. Алина пришла в мой дом, надела мой халат, села на мою кровать и сказала мне в лицо, что спит с моим мужем. И после этого я ещё должна была думать о её чувствах.
— Ты сейчас правда защищаешь её от моего халата? — спросила я.
Паша дёрнулся, будто я плеснула на него кипятком. Алина вскочила, развязала пояс и скинула халат прямо на кровать. Движение было резким, злым. Халат упал на одеяло, как сброшенная кожа.
— Подавись, — сказала она.
Под халатом на ней была домашняя майка Паши. Моя старая, растянутая, которую он любил за мягкость. Я заметила это и почему-то вспомнила, как стирала её отдельно, чтобы не было катышков. Паша ворчал на грубую ткань, и я переводила стиральную машину в режим для деликатных вещей. Ради этой майки. Ради его комфорта.
— Майку тоже снимай, — сказала я.
— Совсем с ума сошла?
— Это моя майка. Была Пашина, но купила её я. Твоя одежда в сумке.
Паша шагнул ко мне. Я подняла ладонь.
— Не подходи.
Он остановился. В этот момент я увидела его настоящим. Без семейного глянца, которым сама же много лет его натирала. Обычный мужчина, который хотел тепла, еды, чистого дома, жены под рукой и ещё одной женщины для тайной важности. А когда всё столкнулось в одной комнате, растерялся и стал говорить о спокойствии.
Алина схватила из сумки кофту и вышла в коридор. Хлопнула дверцей шкафа так, что на стене дрогнула рамка с нашей свадебной фотографией. На снимке Паша обнимал меня сзади, я смеялась, а Алина стояла сбоку с букетом и щурилась от солнца. Она была подружкой невесты. Моей подружкой. Моей сестрой.
Я сняла рамку со стены и положила её лицом вниз на тумбу. Паша следил за этим движением так, будто только сейчас начал понимать, что утро не рассосётся к обеду. Что это не скандал, после которого подают чай. Что это конец.
— Лен, — сказал он тише. — Я накосячил. Сильно. Но можно же поговорить.
— Говори.
Он провёл ладонью по лицу. В кухне снова капнул кран. Кап. Пауза. Кап. Как метроном, отмеряющий последние минуты нашего брака.
— Мне было одиноко, — сказал он. — Ты всё время занята. Работа, дом, твоя мама, счета. Я приходил, а ты уже как будто не со мной.
— И поэтому ты пошёл к моей сестре.
— Я не планировал, — сказал он. — Она сама тогда осталась, мы выпили, поговорили. Она меня слушала.
— Я тоже тебя слушала, — ответила я. — Только ты мне рассказывал про гараж, про работу, про усталость. А ей, видимо, про одиночество.
Он опустил глаза. Я прошла мимо него к кухне, взяла тряпку и вернулась вытирать кофе. Хотелось оставить пятно, чтобы они оба по нему ходили. Но это был мой пол. И я не собиралась дарить им даже липкую грязь.
Алина вышла из коридора в своих джинсах и кофте. С мокрыми волосами, торчащими в разные стороны. Без моего халата она выглядела моложе и злее. Как подросток, которого поймали за курением и который злится не на себя, а на того, кто поймал.
— Можешь не изображать святую, — сказала она. — Ты всегда считала, что я хуже тебя.
Я выжала тряпку в ведро и поднялась.
— Я считала, что ты моя сестра.
Она дёрнула подбородком, но ответить сразу не смогла. Что-то в моих словах задело её. Может, правда. Может, совесть, которая ещё не до конца умерла.
Паша сел на край кровати. Я резко сказала:
— Не садись.
Он встал. В комнате запахло мокрым кофе, чужим шампунем и тем странным холодом, который появляется, когда из квартиры выносят привычный порядок. Как будто кто-то открыл окно в мороз и забыл закрыть.
Телефон Паши зазвонил на подоконнике. На экране высветилось «мама». Его мать, не моя. Она звонила каждую субботу, спрашивала, как дела, приглашала на обед. Хорошая женщина, которая не знала, что её сын делает в моей спальне.
Паша потянулся к телефону, будто звонок мог вытащить его из спальни в другую жизнь.
— Не бери, — сказала я. — Сначала вещи.
— Мне надо хотя бы понять, куда идти.
— К Алине, — ответила я. — Вы же уже всё решили телами, теперь решайте сумками.
Алина вспыхнула. Её лицо пошло красными пятнами.
— А с чего ты решила, что он ко мне? У меня комната маленькая.
Вот тут Паша посмотрел на неё. Не на меня, а на неё. С тем самым выражением, которое мужчина редко показывает женщине в начале тайной истории. В нём было не желание, а расчёт, внезапно столкнувшийся с тесной реальностью. Комната маленькая. Денег нет. Жить негде.
— Алина, — сказал он. — Ты же говорила, что если что…
— Я говорила, когда думала, что ты нормально всё решишь, — отрезала она. — А не будешь стоять, как школьник.
Я слушала их и почти физически чувствовала, как из моего брака вываливается вся красивая шелуха. Они не любили друг друга какой-то большой запретной любовью. Не страдали, не собирались строить жизнь. Они просто брали моё доверие кусками, пока было удобно. А теперь, когда удобство закончилось, оказались друг другу не нужны.
— Прекрасно, — сказала я. — Тогда оба в коридор. Там решите, кто у кого временно поживёт.
Паша подошёл к шкафу. Я дала ему большой пакет из кладовки. Тот самый, в котором мы обычно носили зимние вещи на балкон. Он начал складывать футболки, джинсы, свитера. Каждое движение было неловким, злым. Он бросал вещи в пакет, как будто они были виноваты в том, что происходило.
— Ты потом пожалеешь, — сказал он, не глядя на меня.
— О чём?
— Что так сразу рубишь. Я бы понял, если бы ты накричала, дала пощёчину, выгнала на день. Но ты же всё насовсем.
— Ты три месяца носил это насовсем в мой дом, — сказала я. — Я просто перестала делать вид, что у нас временная поломка.
Алина стояла у двери спальни, обняв себя руками. Я видела, как ей хочется уйти первой. Чтобы не быть частью чужого сбора вещей. Чтобы сохранить лицо. Но гордость держала её рядом. Ей надо было доказать, что она выиграла. Хотя приз уже складывал носки в пакет и сам не знал, куда поедет.
Из прихожей раздался звук ключа в замке. Мама вошла без звонка, как всегда по субботам. С пакетом пирожков и маленьким пластиковым контейнером с огурцами. Она всегда приносила что-то к столу, даже если её не приглашали. Говорила, что не может прийти с пустыми руками.
Она остановилась на пороге спальни. Увидела нас троих. Увидела пакет с вещами. Увидела мой халат, который лежал на кровати комком. И сразу поняла слишком много.
— Что случилось? — спросила она.
Алина шагнула вперёд.
— Мам, только не начинай.
Мама перевела взгляд на неё. Потом на Пашу. Потом на халат. Лицо у неё стало жёстким, даже скулы обозначились. Я видела это лицо только один раз в жизни, когда врач сказал, что у отца плохие анализы.
— Алина, — сказала мама. — Ты в чём была?
— Да господи, — пробормотала сестра. — Все уже набросились.
Мама поставила пакет на комод. Пирожки пахли капустой. Обычной нашей субботой. И от этого запаха мне стало так горько, что я отвернулась к окну. За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, который не кончается до вечера.
— Лена, — сказала мама. — Скажи словами.
Я сказала. Коротко, без деталей. Потому что детали и так стояли рядом. Мама слушала молча. Только один раз зажмурилась, когда услышала про три месяца.
Паша вдруг выпрямился.
— Марина, я понимаю, как это выглядит, но мы с Леной сами разберёмся.
— Ты вещи складывай, — ответила мама. — Разбираться он будет.
Я никогда не слышала у неё такого голоса. Обычно она смягчала углы. Просила не ссориться. Говорила, что семья это терпение и не надо выносить из дома сор. А тут она стояла в моей спальне, маленькая, в своей стёганой жилетке, и как будто закрывала меня собой.
Алина побагровела.
— Конечно, — сказала она. — Леночка у нас хорошая, Леночку жалеем. А я опять крайняя.
— Ты не крайняя, — сказала мама. — Ты взрослая. И сегодня ты сделала такую гадость, что мне за тебя стыдно.
Сестра резко вдохнула. Я знала, что это ударило сильнее любой моей фразы. Алина всю жизнь спорила со мной, язвила, брала мои вещи, перехватывала внимание. Но маминого стыда боялась по-настоящему.
— Ну спасибо, — сказала она. — Семья называется.
— Семья не там, где можно лезть в чужую постель и требовать понимания, — ответила мама.
Паша закрыл пакет и поставил его на пол. Второй пакет я дала ему сама. Потому что его куртки и обувь в один не помещались. Он взял молча.
— Лен, можно я вечером за остальным приеду? — спросил он.
— Приедешь завтра в двенадцать, — сказала я. — При маме. Я соберу остальное в коробки.
— Ты уже всё решила.
— Да.
Он посмотрел на меня долго. С какой-то злой надеждой. Будто ждал, что я моргну и верну прежнюю нас. Я не вернула.
Алина первая вышла в прихожую. Паша натянул кроссовки, взял пакеты и задержался у двери.
— Мне жаль, — сказал он.
— Тебе неудобно, — ответила я. — Жаль было бы раньше.
Он открыл рот, но мама вдруг кашлянула. Сухо, коротко, по-хозяйски.
— Иди, — сказала она.
Дверь закрылась не хлопком, а тихим щелчком. Это было почти обидно. После такого разрушения хотелось грома, битого стекла, соседей на площадке. А вышло буднично. Словно курьер принёс не тот заказ и ушёл с пакетом обратно.
Я пошла в спальню и сняла с кровати халат двумя пальцами. Хотелось выбросить его сразу. Но мама остановила меня.
— В пакет его, — сказала она. — Потом решишь.
— Не хочу решать, — сказала я. — Хочу, чтобы его не было.
— Тогда выбросим.
Она сказала «выбросим». И это маленькое «мы» удержало меня лучше всяких разговоров. Я села на край кресла. Потому что кровать трогать не могла. И впервые за это утро дала себе опустить плечи.
Мама молча прошла на кухню. Выключила капающий кран посильнее. Поставила чайник. Потом вернулась с тазом, свежей тряпкой и моющим средством.
— Мам, не надо, — сказала я. — Я сама.
— Сама ты потом будешь, — ответила она. — Сейчас давай снимем это бельё.
Мы вдвоём стаскивали простыню, пододеяльник, наволочки. Я держала угол ткани и думала, что ещё утром эта кровать была просто кроватью. А теперь стала местом, которое надо отмывать от чужой наглости.
Телефон в кармане завибрировал. Сначала Паша написал одно слово: «Прости». Потом второе сообщение: «Я у подъезда». Потом третье: «Давай без мамы поговорим».
Я показала маме экран. Она прочитала и вернула мне телефон.
— Что ответишь?
Я хотела написать много. Про три месяца. Про сестру. Про халат. Про его одиночество, которое почему-то лечилось моим домом и моей доверчивостью. Вместо этого набрала: «Завтра в двенадцать за вещами. Остальное через сообщения».
Ответ пришёл почти сразу: «Ты жёсткая».
Я посмотрела на эти два слова. И почувствовала, как внутри поднимается уже не тряска, а холодная ясность. Жёсткой меня называл человек, который три месяца пользовался моей мягкостью, как запасным ключом.
Алина написала через час. «Ты довольна? Мама со мной не разговаривает». Я долго смотрела на экран. Потом убрала телефон на стол и не ответила.
Мама сварила суп из того, что было в холодильнике. Хотя есть я не могла. Она не утешала меня громкими словами. Не говорила, что всё пройдёт. Не обещала, что Паша приползёт на коленях. Просто ходила по квартире и возвращала вещам мои места.
К вечеру спальня пахла чистым порошком и открытым окном. Халат лежал в чёрном пакете у двери. Рядом с Пашиными забытыми тапками, которые я тоже туда сунула.
— Тапки-то зачем? — спросила мама.
— Потому что они тоже ходили туда-сюда и всё видели, — ответила я.
Мама вдруг рассмеялась. Я тоже рассмеялась. Неровно, почти без звука. И этот смешок оказался первым живым звуком в квартире за целый день.
Ночевать мама осталась у меня. Я постелила ей на диване. А сама легла в спальне на чистое бельё и долго смотрела в потолок. Пашина сторона кровати была пустой. Но уже не главной. Как будто его отсутствие занимало меньше места, чем его присутствие утром.
Перед сном я встала и подошла к окну. Дождь всё ещё шёл. Я смотрела на мокрый двор, на одинокий фонарь, на чью-то машину, припаркованную у подъезда. И думала о том, что завтра будет новый день. В котором не будет ни Паши, ни его тапок, ни его футболок. Только я. И, может быть, это было не так страшно, как казалось утром.
Глава 2. Коробки с прошлым
Ночь прошла странно. Я то проваливалась в сон, то выныривала из него, как будто кто-то невидимый дёргал меня за плечо, проверяя, сплю я или нет. На рассвете за окном стало серо, потом бело, потом по потолку поползли бледные полосы. Я лежала и слушала, как в соседней комнате дышит мама. Тихо, ровно. Она умела спать в любом доме, в любой ситуации, потому что всю жизнь привыкла решать проблемы, а не страдать от них.
В семь утра я встала. Тело было ватным, голова тяжёлой. Я прошла на кухню, поставила чайник и долго стояла у окна, глядя, как дворник метёт мокрый асфальт. Обычная суббота. Люди шли за хлебом, кто-то выгуливал собаку, соседка с пятого этажа несла из магазина пакет с молоком. Мир не знал, что в моей квартире вчера что-то сломалось.
Мама вышла к завтраку в моём старом халате. Синем, с маленькими цветочками, который я носила лет пять назад и потом отдала ей, потому что он сел после стирки. Она надела его поверх ночной рубашки, подпоясалась и посмотрела на меня внимательно.
— Ты спала?
— Немного.
— Врёшь.
Она села напротив, взяла чашку, отпила и поморщилась.
— Крепкий очень. Ты его переварила.
— Задумалась.
Мама кивнула. Она не стала читать нотации, не стала утешать. Просто сидела рядом, пила мой переваренный чай и молчала так, будто это молчание было частью лечения.
— Мам, — сказала я. — Ты вчера сказала Алине, что тебе за неё стыдно.
— Сказала.
— Ты жалеешь?
Мама поставила чашку и посмотрела мне прямо в глаза. У неё были усталые глаза, с морщинками у внешних уголков, но взгляд оставался ясным, как у человека, который никогда не обманывал себя.
— Нет, — сказала она. — Не жалею. Я должна была это сказать. Может, давно должна была.
— Ты её не сильно ударила?
— Сильно. — Мама вздохнула. — Но не сильнее, чем она тебя. И не сильнее, чем заслужила.
Мы снова замолчали. Чайник щёлкнул, выключаясь. Я встала, налила себе кипятку, бросила пакетик. Движения были механическими, и в этой механике было что-то успокаивающее. Руки делали привычное, и от этого голова работала чуть спокойнее.
— Что ты собираешься делать? — спросила мама.
— С Пашей — разводиться. С Алиной — пока не знаю. С квартирой и документами — надо разобраться.
— Я могу остаться на пару дней.
— Останься.
Она кивнула. И это было всё. Никаких длинных разговоров, никаких обещаний, что всё будет хорошо. Просто «останься» и «останусь». Две женщины на кухне, которые понимали друг друга без лишних слов.
До обеда я занималась делом. Достала из шкафа все Пашины вещи, которые он не забрал вчера. Куртки, ботинки, старый рюкзак, в котором он ездил на рыбалку, зарядки для телефона, какие-то провода, которые он всё время терял. Я складывала их в коробки, подписывала маркером, чтобы не путаться. «Одежда», «Обувь», «Инструменты», «Разное». Получилось четыре коробки и один пакет.
Мама помогала мне молча. Она не спрашивала, зачем я подписываю коробки, не уговаривала меня оставить что-то на память. Только один раз остановилась возле свадебной фотографии, которую я вчера положила лицом вниз.
— Её тоже убирать?
— Да. В коробку или выбросить.
— Не выбрасывай. Потом сама решишь.
Она убрала фотографию в верхний ящик комода и закрыла его. Я не стала спорить. Может, она и была права. Может, когда-нибудь я захочу посмотреть на это лицо и не почувствовать ничего. Но не сегодня.
Ровно в двенадцать в дверь позвонили. Я посмотрела на маму, она кивнула. Я пошла открывать.
На пороге стоял Паша. Один. Без Алины. В той же куртке, что и вчера, только теперь она была застёгнута неправильно, на одну кнопку вкось. Он не выспался, это было видно. Под глазами залегли тени, щетина отросла ещё сильнее, а сам он как будто стал меньше. Не физически, а как-то внутренне сжался.
— Привет, — сказал он.
— Заходи.
Он вошёл. Увидел в коридоре коробки, остановился, посмотрел на бумажки с надписями. Потом на маму, которая стояла в дверях комнаты и смотрела на него спокойно, без злости, но и без тепла.
— Марина, здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуй, Паша.
Она не двинулась с места. Просто стояла и смотрела. И от этого её спокойствия он занервничал сильнее, чем если бы она начала кричать.
— Ты как в пункте выдачи, — сказал он мне, пытаясь улыбнуться. Кивнул на коробки.
— Удобно же, — ответила я.
Улыбка у него погасла. Он присел к коробке с инструментами, открыл её, достал свой шуруповёрт. Повернул в руках, как будто прощался.
— Полку в прихожей я всё-таки прикрутил нормально, — сказал он.
— Да. Полка хорошая.
— Я её на дюбели посадил, не на саморезы. Держать будет крепко.
— Спасибо.
Он кивнул, будто я дала ему грамоту. Потом поднялся, посмотрел в сторону кухни.
— Можно воды?
Мама двинулась было к кувшину, но я остановила её взглядом. Налила сама, поставила стакан на тумбу в прихожей, не передавая в руки.
— Спасибо, — сказал он.
Мы стояли в коридоре, как соседи, которым надо решить вопрос с парковкой. Или как курьер и получатель, которые обмениваются формальностями и расходятся. От этого было страннее, чем от вчерашней сцены в спальне. Вчера была боль, был гнев, была какая-то жизнь. Сегодня была пустота.
— Я с Алиной не поехал, — сказал Паша.
— Это уже ваше дело.
— Нет никакого нашего. Она сама… В общем, это была дурь.
Я посмотрела на него. На человека, с которым прожила пять лет. Который знал, как я пью чай, какую сторону кровати люблю, какую музыку слушаю, когда мою посуду. И который сейчас стоял в моём коридоре и говорил про мою сестру «дурь».
— Паша, — сказала я. — Не называй человека дурью после того, как три месяца приходил к нему сам. Это мерзко даже для тебя.
Он дёрнулся, нахмурился. В нём на секунду проснулся нормальный мужской злой ответ. Не жалкий, не мямлящий. Настоящий.
— А что мне сказать? Что я влюбился? Не влюбился. Сорвался, повелся, захотел почувствовать себя нужным.
— Себя ты почувствовал. Меня вы оба не посчитали человеком.
— Лена, ну не надо так.
— А как надо? Мягче? Чтобы тебе было удобнее?
Он замолчал. Посмотрел на коробки, потом на маму, потом снова на меня. И вдруг сел на пуфик в прихожей, закрыл лицо руками. Большой мужчина, с широкими плечами и сильными руками, сидел на маленьком пуфике и выглядел как ребёнок, которого отругали.
Мама стояла в комнате и делала вид, что протирает пыль с книжной полки. Хотя пыли там не было. Она просто давала нам возможность поговорить без её участия. Или делала вид, что не слышит. Я не знала, что лучше.
— Я могу снять комнату, — сказал Паша, не отнимая рук от лица. — На время. Потом будем думать.
— Ты будешь думать отдельно.
Он поднял голову.
— А развод?
Слово прозвучало как тяжёлая тарелка, которую поставили на стол. Я боялась его вчера. А сегодня оно оказалось просто словом. Неприятным, но понятным. Как диагноз, который уже поставили, и осталось только лечиться.
— Да, — сказала я. — Будет развод.
— Ты даже срок не дашь?
— Ты сам себе дал три месяца. Мне хватило одного утра.
Он долго молчал. Смотрел в пол, на свои кроссовки, на коробки. Я видела, как в нём борются разные чувства. Злость, обида, растерянность. И где-то глубоко, может быть, стыд. Но стыд был слабый, задавленный, как будто он сам себе запретил его чувствовать.
— Ты сильная, Лен, — сказал он наконец.
Я устала от его попыток назвать меня то жёсткой, то сильной. Лишь бы не произносить простое. Лишь бы переложить ответственность на мой характер. Как будто я была сильной, поэтому он изменил. Как будто я была жёсткой, поэтому он пошёл к моей сестре.
— Я обычная, — сказала я. — Просто больше не твоя.
Он встал. Взял первую коробку, вынес на площадку. Вернулся, взял вторую. Третью. Четвёртую. Пакет с обувью. Движения были медленными, как будто он ждал, что я скажу «остановись». Я не сказала.
В дверях он остановился. Обернулся.
— Лен, а если бы я… если бы я всё исправил? Ну, в смысле, если бы мы сходили к психологу, поговорили.
— Паша, — сказала я. — Ты не понимаешь. Дело не в том, что ты изменил. Дело в том, что ты привёл её в мой дом. В мою постель. В мой халат. Ты не просто изменил. Ты меня унизил там, где я живу.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но мама вдруг кашлянула. Сухо, коротко, по-хозяйски. Так, как умеют только матери, которые защищают своих детей.
— Иди, Паша, — сказала она. — Всё уже сказано.
Он посмотрел на неё. Потом на меня. И вышел. Дверь закрылась громче, чем вчера, потому что последняя коробка задела косяк. В подъезде кто-то недовольно щёлкнул замком.
Я постояла в коридоре, глядя на пустое место, где ещё минуту назад стояли коробки. Потом прошла на кухню, села за стол и налила себе воды. Руки не дрожали. И это было самое странное. Я ждала, что меня накроет, что я заплачу, что мне станет плохо. Но ничего не было. Только пустота и тишина.
Мама вошла следом. Села напротив.
— Ну вот, — сказала она. — Первый шаг сделан.
— Ты про развод?
— Про то, что ты его выставила. Остальное — формальности.
Она встала, достала из шкафа большую кастрюлю и начала что-то готовить. Я не помогала. Просто сидела и смотрела, как она чистит картошку. Обычная картошка, обычный день, обычная жизнь. Только в этой жизни больше не было Паши.
Алина появилась через неделю. Не у двери. Смелости на это у неё хватило. Она ждала меня возле дома, рядом с детской площадкой, где пластиковая горка скрипела на ветру. Я увидела её издалека, когда вышла из подъезда, чтобы выбросить мусор.
Сначала хотела пройти мимо. Сделать вид, что не заметила. Но она смотрела прямо на меня, и бегать от неё у своего подъезда было бы слишком щедрым подарком.
— Лен, — сказала она, когда я подошла. — Можно пять минут?
— Можно две.
Она была без макияжа, в серой куртке, с пакетом в руках. Волосы были зачёсаны назад, и от этого лицо казалось бледным и постаревшим. Она выглядела как человек, который не спит несколько ночей.
— Там халат, — сказала она и протянула пакет. — Новый. Я купила. В магазине, который ты любишь.
— Забери.
— Ну не будь такой. Я понимаю, что это тупо, но…
— Алина, — перебила я. — Ты пришла вернуть мне вещь или совесть?
Она прикусила губу. Раньше после такой фразы она бы взорвалась. Начала бы кричать, что я заносчивая, что строю из себя старшую, что мама всегда меня любила больше. Сейчас она стояла тихо, и это бесило меня почти сильнее.
— Совесть, — сказала она.
— Её в пакет не положишь.
— Я знаю.
Она опустила пакет на скамейку. На площадке мальчишка стукнул самокатом по бордюру. Его бабушка прикрикнула издали. Обычный двор жил своей обычной жизнью, и никто не знал, что между двумя сестрами сейчас рвётся последняя нитка.
— Я завидовала тебе, — сказала Алина. — Всегда. У тебя всё как-то складывалось. Работа, квартира, муж. А я всё время как будто сбоку. Как будто меня не досчитали.
— И ты решила лечь в середину моей кровати.
— Не говори так.
— А как говорить? Красивее? Чтобы тебе было легче слушать?
Она отвела взгляд. На её глазах были слёзы. Настоящие или нет, я не знала. Раньше я всегда чувствовала, когда она врёт. Сейчас не чувствовала ничего.
— Я не хочу тебя терять, — сказала она.
Я посмотрела на неё. На свою младшую сестру. На женщину, которая три месяца приходила в мой дом и улыбалась мне в лицо, зная, что спит с моим мужем. На женщину, которая надела мой халат и спросила, что я сделаю.
— Ты меня уже потеряла, — сказала я. — Может, потом что-то изменится. Но сейчас я не хочу видеть тебя у себя дома. Не хочу слышать твой голос по телефону. И уж точно не хочу обсуждать с тобой Пашу.
Она кивнула. Подняла пакет с халатом со скамейки и пошла к остановке. Сутулилась под ветром. Я смотрела ей вслед и чувствовала не жалость, а пустоту. Такую же, как после ухода Паши. Только эта пустота была честнее.
Дома я первым делом достала документы. Свидетельство о браке. Свидетельство о собственности на квартиру. Выписку из Единого государственного реестра недвижимости, где чёрным по белому было написано: квартира приобретена до брака, единоличная собственность.
Я разложила бумаги на кухонном столе и включила ноутбук. Нужно было найти юриста. Не потому, что я ждала боя, а потому, что я больше не собиралась надеяться на чью-то порядочность. Особенно на Пашину.
На следующий день я позвонила адвокату. Женщина, Елена Викторовна, ответила спокойно и по делу. Голос у неё был низкий, уверенный, как у человека, который каждый день разбирается с чужими бедами и не удивляется ничему.
— Измена, к сожалению, не влияет на раздел имущества, — сказала она. — Даже если бы у вас был брачный договор, суды часто признают условия об измене недействительными. Но у вас ситуация проще: квартира куплена до брака, значит, разделу не подлежит.
— А машина?
— Машина делится. Когда куплена?
— Два года назад.
— Значит, совместно нажитое. Но у вас есть право на большую долю, если докажете, что вклад супруга был меньше. Например, если вы платили кредит из своих средств.
— Платила я. Из своей зарплаты.
— Тогда шансы хорошие. Соберём выписки по счёту, посмотрим, сколько он вносил.
Я положила трубку и впервые за неделю почувствовала, что у меня есть не только прошлое, которое надо выбросить, но и будущее, которое можно построить. Пусть не сразу. Пусть по кирпичику. Но можно.
Вечером того же дня я вынесла чёрный пакет с халатом на помойку. Мама уже уехала к себе, и я делала это одна. Халат был мягкий, светлый, с тонким поясом. Я держала его в руках и вспоминала, как покупала его в торговом центре, как радовалась, что нашла вещь, которая сидит идеально. Как носила его по утрам, заваривая кофе. Как Паша говорил, что он мне идёт.
Я разжала пальцы, и халат упал в контейнер. Сверху на него легли Пашины тапки, которые я так и не выбросила вчера. Я закрыла крышку и пошла домой.
В квартире было тихо. Только кран на кухне всё ещё капал. Я подошла к нему, взяла разводной ключ, который Паша оставил в ящике, и попробовала подтянуть гайку. Не получилось. Тогда я закрыла вентиль под раковиной и решила, что вызову сантехника. Сама. За свои деньги. В своём доме.
Телефон пискнул. Сообщение от Паши. «Как ты?»
Я посмотрела на экран. Потом набрала: «Нормально. Завтра подаю на развод». Отправила. Положила телефон на стол и пошла спать. Завтра будет новый день. И в этом дне я буду решать свои проблемы сама.
Глава 3. Новая дверь
Прошло две недели. За это время я успела сделать то, что откладывала годами. Вызвала сантехника, и он поменял прокладку в кране. Теперь на кухне было тихо. Никакого капанья, никакого напоминания о Пашиных обещаниях. Я стояла у раковины, слушала тишину и думала, что зря ждала так долго. Надо было вызвать мастера ещё в среду, когда кран только начал капать.
Потом я разобрала шкаф. Выбросила старые вещи, которые не носила годами. Отдала в церковь то, что было жалко выкинуть, но не жалко отдать. Оставила только то, что любила. Простые футболки, удобные джинсы, несколько платьев, в которых чувствовала себя собой. Шкаф стал легче, и я вместе с ним.
Паша писал каждый день. Сначала длинные сообщения. Про то, что скучает. Про то, что снял комнату в Северном районе. Про то, что работает без выходных, чтобы не думать. Я отвечала коротко. Иногда одним словом. Иногда не отвечала вовсе.
Через неделю он позвонил.
— Лен, надо подавать на развод, — сказал он. — Или ты передумала?
— Не передумала.
— Тогда когда?
— Давай в пятницу. В десять.
— Хорошо.
Он помолчал. Я слышала, как он дышит в трубку. Раньше это молчание меня успокаивало. Теперь не значило ничего.
— Лен, а можно я конфеты принесу? Ну, в загс. Как раньше.
— Зачем?
— Не знаю. Чтобы не так пусто было.
— Не надо, Паша. Приходи один. Без конфет.
Он вздохнул и положил трубку. Я посмотрела на телефон и поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни жалости, ни обиды. Просто пустое место, которое когда-то занимал человек.
В пятницу я пришла в загс первой. Надела серое пальто, которое купила ещё до замужества, и которое всё ещё сидело хорошо. Волосы собрала в хвост. Не для него. Для себя. Чтобы чувствовать себя собранной.
Паша пришёл ровно в десять. С коробкой конфет. Я посмотрела на эту коробку и покачала головой.
— Я же просила.
— Я не тебе. Я сотруднице. Чтобы быстрее оформили.
Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. Я не стала его жалеть. Просто прошла в кабинет.
Сотрудница загса, женщина с усталыми глазами и аккуратной чёлкой, посмотрела на нас двоих и спросила стандартное:
— Решение окончательное?
— Да, — сказала я.
Паша промолчал. Посмотрел на меня, будто ждал, что я передумаю в последнюю секунду. Я не передумала.
— Подпишите здесь и здесь, — сказала сотрудница.
Я подписала. Паша подписал. Его рука дрогнула, и подпись получилась кривой. Он это заметил, нахмурился, но ничего не сказал.
Когда мы вышли на улицу, шёл мелкий дождь. Тот самый, осенний, который не кончается до вечера. Паша закурил. Он бросил пять лет назад, но сейчас, видимо, решил, что можно.
— Я думал, будет легче, — сказал он, глядя в асфальт.
— Что именно?
— Разводиться. Думал, подпишу и всё. А теперь как будто пусто.
— Это нормально.
Он посмотрел на меня.
— Ты правда не жалеешь?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем, Паша. Я жалела только об одном. Что не выгнала тебя раньше.
Он затушил сигарету о урну. Посмотрел на коробку конфет, которую так и держал в руке.
— Лен, а Алина… Она со мной не разговаривает. Не берёт трубку. Я звонил ей, думал, может, мы… Ну, в общем, думал, что мы можем попробовать.
— Ты серьёзно?
— А что? Мы же были вместе. Ну, три месяца.
— Паша, — сказала я. — Ты слышишь себя? Ты изменил мне с моей сестрой. А теперь пришёл ко мне и жалуешься, что она не хочет с тобой разговаривать?
Он замолчал. Понял, что сказал что-то не то. Слишком поздно.
— Иди, — сказала я. — У меня дела.
Он кивнул и пошёл к остановке. Сутулился. Я смотрела ему вслед и думала, что пять лет назад этот человек нёс меня на руках через лужи, чтобы я не промочила ноги. А теперь я стояла под дождём и не чувствовала ничего.
Я села в такси и поехала домой. В квартире пахло новым средством для пола, которое я купила вчера. Мама уехала утром, оставив на столе записку: «Суп в холодильнике. Позвони, как всё закончится».
Я позвонила.
— Ну что? — спросила мама.
— Всё. Свободна.
— Как ты?
— Нормально. Правда.
Она помолчала.
— Лен, а Алина мне звонила. Плакала. Говорит, что не может без тебя. Спрашивает, как ты.
— Мам, я не готова.
— Я знаю. Я ей так и сказала: «Жди. Может, потом».
Я села на подоконник, обняла колени и посмотрела во двор. Там опять скрипела горка. Бегали дети. Чей-то дед чинил велосипед. Обычная жизнь, которая не остановилась ни на минуту, пока я разбиралась со своей.
— Мам, а как ты думаешь, она правда жалеет? Или ей просто одиноко?
— Жалеет, — сказала мама. — Но не так, как тебе хотелось бы. Она жалеет себя. Что осталась одна. Что Паша к ней не поехал. Что все узнали.
— Значит, она не поняла.
— Поймёт. Не сразу. Может, через год. Может, через два. Но поймёт.
Я не знала, верить ли в это. Но спорить с мамой не стала. Она видела людей лучше меня. И, может быть, была права.
Через неделю я продала машину. Ту самую, которую мы делили. Отдала Паше его долю. По-честному, как сказала адвокат. Он взял деньги, перевёл на карту и написал: «Спасибо». Я не ответила.
Я купила себе маленькую красную машину. Не потому, что хотела. А потому, что хотела, чтобы в гараже стояло что-то, что принадлежит только мне. Чтобы никто не мог сказать, что это наше. Только моё.
А потом позвонила Алина. Не написала. Позвонила. Голос дрожал.
— Лен, я знаю, что ты не хочешь меня слышать. Но я не могу так. Я не сплю, не ем. Мама говорит, что я сама виновата, и она права. Но я… я просто хочу сказать, что мне очень стыдно. По-настоящему.
Я слушала её и смотрела в окно. За окном шёл дождь, первый за эту осень. Тот самый, который не кончается до вечера.
— Алина, — сказала я. — Я не знаю, что будет дальше. Может, через год я смогу с тобой разговаривать. Может, через два. Но сейчас я не могу. Не потому, что мщу. А потому, что мне надо залечить.
— Я понимаю, — прошептала она.
— Если ты правда хочешь что-то исправить, начни с себя. Не с меня. Не с мамы. С себя.
Она всхлипнула.
— Я записалась к психологу. В понедельник первый раз.
— Хорошо.
— Ты правда думаешь, что это поможет?
— Не знаю. Но это лучше, чем сидеть и ждать, что всё само пройдёт.
Мы попрощались. Я положила трубку и почувствовала, что в груди стало немного легче. Не потому, что простила. А потому, что перестала тащить чужую вину.
Прошло полгода. Я сделала ремонт в спальне. Стены стали светло-серыми, вместо кремовых занавесок появились плотные льняные шторы. Кровать я купила новую. Широкую, с мягким изголовьем, чтобы можно было читать, обложившись подушками. Старая кровать отправилась на помойку вместе с воспоминаниями.
Паша иногда писал. Спрашивал, как дела. Я отвечала коротко. Однажды он предложил встретиться, «просто поговорить». Я отказалась.
— Ты так и не простила, — написал он.
— Я простила. Но это не значит, что я хочу возвращаться.
Он больше не писал.
Алина пришла в гости только в декабре. С коробкой конфет и с очень виноватым лицом. Я впустила её. Мы пили чай на кухне, и она рассказывала про психолога. Про то, что он помогает ей разбираться в себе. Про то, что она нашла работу. Про то, что снимает комнату у пожилой женщины, которая печёт пироги и учит её вязать.
— Я не прошу, чтобы ты меня сразу приняла, — сказала она. — Я просто хочу быть рядом. Хоть иногда.
Я посмотрела на неё. На младшую сестру. На женщину, которая когда-то воровала мою помаду, а потом выросла в ту, которая сделала мне очень больно. Но она сидела на моей кухне, пила мой чай и не врала. Я видела это. По глазам, по голосу, по тому, как она держала чашку. Раньше она держала её нагло, будто всё вокруг принадлежало ей. Теперь держала осторожно, будто боялась разбить.
— Иногда можно, — сказала я.
Она улыбнулась. Не той дерзкой улыбкой, а тихой, настоящей. И я поняла, что, может быть, через год смогу смотреть на неё без боли. А может, и раньше.
На Новый год мы собрались втроём. Я, мама и Алина. Без Паши. Впервые за много лет. Мама принесла пирожки с капустой. Алина — оливье. Я — мандарины и шампанское. Мы сидели на кухне, ели, смеялись. Вспоминали отца. Он умер пять лет назад, и с тех пор Новый год был не таким, как раньше. Но в этот раз было тепло. По-настоящему тепло.
Я лежала в своей новой кровати в новогоднюю ночь и слушала, как за окном взрываются петарды. Телефон пискнул. Сообщение от Паши: «С Новым годом, Лен».
Я поставила телефон на беззвучный и повернулась на другой бок. Утром надо было ехать к маме. А до утра можно было просто спать. В своей квартире. В своей кровати. В своей жизни.
Кран на кухне больше не капал. Сантехник сделал свою работу хорошо. И я подумала, что иногда надо просто вызвать мастера. Не ждать, пока кто-то другой починит твою жизнь. А взять и починить её самой.
За окном взорвалась ещё одна петарда. Я улыбнулась, закрыла глаза и уснула. Завтра будет новый день. И это было самое лучшее обещание, которое я могла себе дать.
