Шторы Лариса стирала два раза в год — весной, перед Пасхой, и осенью, в начале октября, когда уже отключали горячую воду на профилактику и снова включали. Тяжёлые, бежевые, с вышитыми по краю виноградными листьями. Покупала их ещё мама, в девяностые, на рынке у армянки, и за тридцать лет они не выцвели и не порвались. «Вещь», — говорила мама. Лариса берегла их, как берегла всё, что осталось от родителей в этой трёхкомнатной квартире на третьем этаже кирпичной пятиэтажки.
В то субботнее утро шторы уже высохли на балконе, и Лариса, выгладив их с вечера, полезла вешать. Стремянка стояла у окна в большой комнате. Старая, алюминиевая, с продавленной второй ступенькой — Гена обещал купить новую ещё прошлым летом.
— Ген, подержи лестницу! — крикнула она.
Из ванной доносилось жужжание электробритвы.
— Сейчас! — отозвался муж. — Минуту!
Минута у Геннадия всегда длилась минут пятнадцать. Лариса подождала, посмотрела на часы — половина одиннадцатого — и решила не ждать. Что там вешать, семь крючков с одной стороны, семь с другой. Сто раз вешала.
Она поднялась на третью ступеньку, зацепила первый крючок, второй. Стремянка чуть качнулась. Лариса переступила, потянулась к карнизу, и в этот момент продавленная ступенька, на которую пришлась вся её тяжесть, с тихим металлическим щелчком сложилась внутрь.
Она даже не успела испугаться. Просто вдруг оказалась на полу, на боку, между диваном и журнальным столиком, а штора, сорванная с трёх крючков, накрыла её сверху, как простыня. Правую ногу пронзило такой болью, что потемнело в глазах.
Лариса попробовала сесть. Не получилось. Попробовала опереться на ногу — нога не слушалась, лодыжка стремительно наливалась горячим и тяжёлым.
— Гена! — позвала она. — Гена, иди сюда!
Жужжание бритвы стихло. Шаги в коридоре. Муж появился в дверях комнаты — в новых брюках, в белой рубашке, застёгивая на ходу запонку. Запонки! Гена никогда в жизни не носил запонок. Лариса даже не знала, что они у него есть.
— Что ты тут устроила? — спросил он.
— Упала. Со стремянки. Ступенька сломалась. Гена, я встать не могу, нога…
Геннадий посмотрел на часы. Потом на неё. Потом снова на часы.
— Лара, я опаздываю.
— Куда? Гена, у меня, кажется, что-то сломано. Помоги мне подняться, вызови скорую…
— Некогда мне! — Он дёрнул плечом. — Сама вызовешь. Телефон вон, на подоконнике.
— Я не дотянусь! Гена!
Он шагнул в комнату. Лариса подумала: сейчас наклонится, подхватит под мышки, усадит на диван. Двадцать шесть лет вместе. Он шагнул — и перешагнул. Прямо через неё, через её ноги, запутанные в шторе, через её вытянутую руку. Прошёл к шкафу, открыл верхний ящик, достал оттуда синюю папку с документами — ту, где лежали бумаги на дачу, — и сунул под мышку.
— Гена, — сказала Лариса. — Ты что делаешь?
— Не до тебя сейчас, — бросил он, не оборачиваясь. — Сказал же — опаздываю. Меня люди ждут.
Снова перешагнул — теперь обратно, — взял с подоконника её телефон, почему-то подержал в руке, будто раздумывая, и положил на край журнального столика. Так, чтобы она, если постарается, могла дотянуться.
— Вот. Звони кому хочешь. Приду вечером.
Хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок.
Лариса лежала на полу, накрытая маминой шторой с виноградными листьями, и смотрела в потолок. На потолке была трещина — та самая, которую Гена обещал зашпаклевать три года назад. Трещина шла от люстры к углу и была похожа на реку на карте.
Потом она заплакала. Не от боли, хотя болело страшно. От того, как он перешагнул. Как через мешок с картошкой. Как через лужу.
Поплакав, она дотянулась до телефона — пришлось подтягиваться на локтях, волоча ногу, — и набрала соседку Зою Михайловну с четвёртого этажа. Та прибежала через три минуты, в халате и тапочках, с ключами в руке — у неё был запасной комплект, Лариса давала ей, когда уезжала на дачу, чтобы поливала цветы.
— Ларочка! Господи! Где Гена?
— Ушёл.
— Как ушёл? Куда ушёл?
— Не знаю, Зоя Михайловна. Сказал — не до меня.
Зоя вызвала такси — скорую ждать было долго, а до травмпункта ехать десять минут. Вдвоём с таксистом, крепким парнем с татуировкой на шее, они довели Ларису до машины. В травмпункте сделали снимок, сказали: перелом лодыжки без смещения, повезло. Наложили гипс до колена, выдали костыли и рецепт на обезболивающее. Лариса слушала врача вполуха. Она думала о запонках.
Домой они вернулись к трём часам. Зоя уложила её на диван, принесла воды, поставила рядом костыли, подложила под ногу подушку.
— Я Кириллу позвоню, — сказала она решительно.
— Не надо. У него работа, семья. Что он из Челябинска поедет?
— Поедет, если мать со сломанной ногой! Ларочка, не спорь.
Кирилл, сын, позвонил сам через полчаса. Голос у него был встревоженный и злой.
— Мам, Зоя Михайловна говорит, ты ногу сломала, а отец ушёл. Это правда?
— Правда, сынок. Ничего страшного, гипс, костыли. Заживёт.
— А отец где?
— Не знаю. Взял папку с дачными документами и уехал. Сказал, люди ждут.
В трубке помолчали.
— Какие документы? Зачем ему в субботу документы на дачу?
— Кирюша, я не знаю. Правда.
— Я завтра приеду, — сказал Кирилл. — Утром. Отпрошусь на пару дней.
Гена вернулся в девятом часу вечера. Пахло от него коньяком и шашлыком. Запонки он уже снял и держал в кулаке.
— Ну как ты? — спросил он с порога. — Гипс наложили?
— Наложили.
— Ну вот, видишь, всё нормально. А ты паниковала. — Он заглянул в холодильник. — Поесть есть чего?
Лариса смотрела на него с дивана и молчала. Он достал из холодильника кастрюлю с котлетами, которые она нажарила в пятницу, съел три штуки прямо холодными, стоя у плиты, и ушёл в спальню. Про стремянку не спросил. Про то, как она добиралась до травмпункта, — тоже.
Ночью Лариса не спала. Нога ныла, гипс давил, таблетка помогала плохо. Около полуночи она услышала, как Гена вышел из спальни на кухню. Негромко закрыл за собой дверь. Потом заговорил — по телефону, вполголоса.
Кухня была через стенку от большой комнаты. А стенка в их хрущёвке была тонкая, как картон. Лариса когда-то слышала через неё, как мама пела на кухне, раскатывая тесто для пельменей.
— Алла, — сказал Гена. Это была его старшая сестра. — Да не сплю я, не сплю. Слушай. Покупатель дачу посмотрел, всё ему понравилось. Два миллиона четыреста, как договаривались. Задаток дал, сто тысяч, я их тебе завтра переведу.
Пауза. Лариса затаила дыхание.
— Да помню я про согласие! Без согласия жены нотариус сделку не проведёт, дача же в браке куплена. Слушай, это даже удачно вышло. Она ногу сломала. Сегодня. Со стремянки навернулась, дура. Лежит в гипсе, на таблетках. Соображает плохо. Я вызову нотариуса на дом, скажу — это бумага для страховки, чтобы компенсацию за ногу получить. Она подпишет не глядя. Она всегда подписывает не глядя, ты же знаешь.
Ещё пауза. Гена хмыкнул.
— Ну а что мне было делать? Покупатель в одиннадцать приехал на дачу, я не мог опоздать. Он бы другой вариант взял, у него их три. Скорую она сама вызвала, не маленькая. Живая — и ладно.
Лариса закусила угол подушки, чтобы не закричать.
— Деньги сразу тебе на счёт, как договаривались. Потом я на развод подам. Дачи нет — делить нечего. Квартира её, родительская, ну и пусть подавится своей квартирой. Мне главное — дачные деньги и то, что я уже тебе перевёл. Сколько там уже? Два двести? Ну вот. Четыре шестьсот выйдет. Куплю себе домик в Сысерти, как планировали, и буду жить спокойно. Без её вечного «Гена, почини», «Гена, подержи», «Гена, трещина на потолке».
Он засмеялся. Тихо, довольно.
— Да не узнает она ничего. Она в банковское приложение даже не заходит, у неё телефон кнопочный был до прошлого года. Всё, Алла, давай. Во вторник нотариуса вызываю. Спокойной ночи.
Скрипнула дверь. Шаги мимо большой комнаты — Лариса закрыла глаза и задышала ровно, как спящая. Гена постоял в дверях, посмотрел на неё — она чувствовала этот взгляд кожей — и ушёл в спальню.
До утра Лариса лежала и смотрела на трещину в потолке. Река на карте. Река, по которой уплывали двадцать шесть лет.
Кирилл приехал в восемь утра, на своей серой «Шкоде», злой и невыспавшийся. Гена ещё спал. Сын вошёл тихо, своим ключом, увидел мать на диване, с загипсованной ногой на подушке, и сел рядом на корточки.
— Мам. Как ты?
— Тише, — прошептала Лариса. — Кирюша, сядь поближе. Мне надо тебе кое-что рассказать. Только тихо, отец спит.
Она рассказала. Всё — про запонки, про синюю папку, про то, как он перешагнул. Про ночной разговор с Аллой. Про нотариуса во вторник и «бумагу для страховки». Про два миллиона двести, которые уже ушли.
Кирилл слушал, и лицо у него становилось каменным. Он был похож на отца — те же широкие скулы, тот же нос с горбинкой, — но в эту минуту Лариса вдруг увидела в нём своего покойного папу. Тот тоже вот так каменел, когда сталкивался с подлостью.
— Два двести, — повторил Кирилл. — Откуда у вас такие деньги?
— Со вклада. Мы откладывали. Я откладывала — со своей пенсии и с подработки, я же вяжу на заказ, ты знаешь. Он откладывал со своей зарплаты. Вклад общий, на его имя открыт, потому что так удобнее было — он в банк ходит, я нет. Там было почти два триста. Двадцать лет копили — на ремонт, на старость. Я думала — на старость.
— Мам, у тебя есть доступ к этому вкладу?
— Нет. Он же на его имя.
Кирилл достал телефон, что-то посмотрел.
— Ладно. Разберёмся. Мам, слушай меня внимательно. Ты ничего не подписываешь. Вообще ничего. Никаких бумаг ни для какой страховки. Если он приведёт нотариуса — ты говоришь, что плохо себя чувствуешь и ничего подписывать не будешь. Нотариус обязан убедиться, что человек понимает, что подписывает. Если ты скажешь, что не понимаешь или не хочешь, — он не заверит. Без твоего нотариального согласия дачу продать нельзя. Это совместно нажитое имущество, статья тридцать пять Семейного кодекса.
— Откуда ты знаешь?
— Мам, я пять лет назад квартиру покупал. У продавца жена согласие у нотариуса оформляла, я всё это проходил. Это стандартная процедура.
— А если он всё-таки…
— Не всё-таки. Я остаюсь до среды. Скажу на работе, что мать в гипсе. А сейчас главное — вклад. Если он переводит деньги сестре, их надо зафиксировать. Эти переводы — это вывод совместного имущества. При разделе суд их учтёт. Он не может просто так взять общие деньги и подарить сестре, а потом сказать, что их нет.
Из спальни донёсся скрип кровати, потом шарканье тапочек. Гена вышел в коридор, увидел сына и замер.
— Кирилл? Ты откуда?
— Из Челябинска, пап. Мать ногу сломала. Приехал проведать. — Кирилл поднялся, выпрямился во весь свой немаленький рост. — А ты где вчера был?
— По делам ездил.
— По каким делам, когда мать на полу лежит со сломанной ногой?
Гена отвёл глаза.
— Она сама сказала, что справится. Взрослая женщина. Чего ты начинаешь с порога?
— Я не начинаю. Я спрашиваю. — Кирилл помолчал. — Папа, а ты мне ничего не хочешь рассказать? Про дачу, например?
Лариса видела, как у мужа дрогнула щека.
— Что про дачу?
— Не знаю. Ты мне скажи. Мама говорит, ты вчера синюю папку с документами взял.
— Мама говорит, — передразнил Гена. — Мама твоя вчера с таблеток была, мало ли что ей привиделось. Ладно, я в душ.
Он ушёл в ванную. Кирилл посмотрел на мать и медленно кивнул: понял.
Следующие два дня Гена вёл себя образцово. Принёс Ларисе чай в постель. Сходил в аптеку за мазью. Даже починил стремянку — прикрутил к продавленной ступеньке новую перекладину, гремел в кладовке молотком. Кирилл наблюдал за этим молча, работал удалённо с ноутбука на кухне и почти не выходил из квартиры.
В понедельник вечером Гена присел на край дивана и взял Ларису за руку.
— Ларочка, тут такое дело. Я узнавал — по твоей травме можно страховку получить. У меня же на работе коллективная страховка, и члены семьи туда входят. Тысяч пятьдесят дадут, а то и больше. Только надо бумагу подписать. Завтра нотариус придёт, я договорился, чтобы тебе не ездить. Подпишешь — и всё.
— А что за бумага? — спросила Лариса. Голос у неё был сонный, тягучий — она репетировала этот голос полдня.
— Да обычная. Согласие там, заявление. Я тебе покажу, ты подпишешь, нотариус заверит. Пять минут.
— Хорошо, Геночка, — сказала Лариса. — Как скажешь.
Он просиял и поцеловал её в лоб. Впервые за много месяцев.
Кирилл на кухне не повернул головы от ноутбука. Но Лариса видела, как побелели костяшки его пальцев на мышке.
Нотариус пришёл во вторник в двенадцать. Молодой мужчина в очках, с чемоданчиком, вежливый и деловой. Представился: Игорь Валентинович, помощник нотариуса. Сел на стул возле дивана, разложил бумаги на журнальном столике — том самом, возле которого три дня назад лежала на полу Лариса.
— Лариса Петровна, — сказал он, — ваш супруг Геннадий Николаевич продаёт земельный участок с садовым домом в СНТ «Рябинка». Имущество приобретено в браке, поэтому требуется ваше нотариальное согласие на отчуждение. Я должен зачитать вам текст и убедиться, что вы понимаете его содержание и подписываете добровольно.
Гена, стоявший у двери, дёрнулся.
— Там про страховку тоже, — быстро сказал он. — Там дальше.
— Про страховку ничего нет, — удивлённо ответил Игорь Валентинович, листая бумаги. — Это согласие на продажу дачи. Один документ.
Лариса приподнялась на подушке.
— На продажу дачи? — переспросила она. Уже не сонно. Совершенно ясным голосом. — Какой дачи? Нашей «Рябинки»? Гена, ты мне говорил, это для страховки.
— Лара, я потом объясню…
— Нет, сейчас объясни. При свидетеле. — Она повернулась к помощнику нотариуса. — Игорь Валентинович, я не согласна на продажу. Я вообще впервые об этом слышу. Муж сказал мне, что это документ для страховой компании в связи с моей травмой.
Помощник нотариуса медленно сложил бумаги обратно в папку. Посмотрел на Гену поверх очков — долгим, профессиональным взглядом.
— Геннадий Николаевич, в таком случае я не могу удостоверить согласие. Супруга возражает и заявляет, что была введена в заблуждение. Я вынужден зафиксировать отказ.
— Она не в себе! — закричал Гена. — Она на таблетках! Она не понимает!
— Если она не понимает, — спокойно сказал Игорь Валентинович, — тем более я не могу ничего удостоверять. Нотариус не заверяет подпись человека, который не осознаёт своих действий. Это закон.
Из кухни вышел Кирилл. Встал рядом с матерью, положил руку ей на плечо.
— Спасибо, что пришли, — сказал он помощнику. — Я вас провожу.
Когда за Игорем Валентиновичем закрылась дверь, Гена стоял посреди комнаты, красный, с трясущимися руками.
— Вы сговорились, — выдохнул он. — Вы оба. Ты что, подслушивала?
— Стенка тонкая, Гена, — сказала Лариса. — Хрущёвка. Ты двадцать шесть лет обещал сделать тут ремонт, а так ничего и не сделал. Вот и слышно всё.
Гена рухнул в кресло. Посидел, глядя в пол. Потом поднял голову, и лицо у него стало другим — не испуганным, а злым и каким-то плоским, как у человека, который перестал притворяться.
— Ну и что? Ну продал бы я дачу. Это и моя дача тоже! Я там каждое лето горбатился. Баню строил. Забор ставил.
— Баню строили вместе, — спокойно сказал Кирилл. — Я помню, мне было двенадцать, я доски подавал. А мама бригаде обеды готовила и из своей зарплаты им платила. Забор ставили наёмные рабочие, пап. Ты руководил.
— Ты ещё тут! — огрызнулся Гена. — Щенок. Я тебя вырастил!
— Вырастил, — согласился Кирилл. — И спасибо. А теперь, пап, давай по делу. Ты перевёл тёте Алле два миллиона двести со вклада. Это общие деньги, твои и мамины. Суд при разделе имущества это учтёт. Эти деньги засчитают тебе как уже полученную долю. Понимаешь? Ты свою половину уже, получается, забрал. Сестре отдал. Пусть теперь она тебе и возвращает.
Гена открыл рот и закрыл.
— И ещё, — продолжал Кирилл. — Покупатель тебе задаток дал. Сто тысяч. Ты их, я так понимаю, тоже Алле перевёл?
Молчание было ответом.
— Сделка сорвалась по твоей вине. Ты продавал то, на что у тебя не было согласия второго собственника. По закону, если сделка не состоялась по вине того, кто получил задаток, он возвращает его в двойном размере. Двести тысяч, пап. Покупатель имеет полное право потребовать. И я на его месте потребовал бы.
— Откуда ты всё это знаешь? — прохрипел Гена.
— Интернет, пап. И немного здравого смысла. Ты думал, мама кнопочным телефоном пользуется — значит, и мы все такие.
Лариса смотрела на мужа и не узнавала его. Или, наоборот, впервые узнавала по-настоящему. Этот человек двадцать шесть лет ел её котлеты, спал на её простынях, жил в квартире её родителей. И все эти годы, выходит, считал её дурой, которая «подписывает не глядя».
— Гена, — сказала она. — Уходи.
— Куда?
— К Алле. У неё твои деньги. Два миллиона триста с задатком. Хватит на первое время.
— Это моя квартира тоже! Я здесь прописан!
— Прописан. Но собственник — я. Квартира досталась мне от родителей по наследству, в браке она не делится. Пока мы женаты, ты имеешь право тут жить, это правда. Но я подаю на развод. Завтра же. Кирилл поможет с заявлением. А после развода ты бывший член семьи, и суд тебя выпишет, если сам не уйдёшь. Так что можешь пожить пока. Только, Гена… ты правда хочешь жить со мной под одной крышей? После того, как перешагнул?
Он смотрел на неё долго. Потом встал, пошёл в спальню и начал выдвигать ящики.
Уехал он к вечеру. С двумя клетчатыми сумками и новыми запонками в кармане пиджака. На пороге обернулся.
— Ты ещё приползёшь, — сказал он. — Одна, с больной ногой. Кто тебе банку откроет? Кто кран починит?
— Зоя Михайловна, — ответила Лариса. — У неё муж сантехник на пенсии. И руки у него из правильного места, в отличие от некоторых.
Дверь хлопнула.
Кирилл сел рядом с матерью, обнял её, и Лариса наконец заплакала — по-настоящему, навзрыд, как не плакала даже на похоронах мамы. Кирилл гладил её по спине и молчал. Он у неё всегда был молчуном.
Через два дня Ларисе позвонил мужчина. Представился: Ремизов Олег Борисович, тот самый покупатель.
— Лариса Петровна, извините, что беспокою. Ваш номер мне дал нотариус. Я хотел уточнить… Ваш супруг говорил мне, что вы в курсе продажи и всё согласовано. Что вы сами хотите избавиться от дачи, потому что вам тяжело туда ездить. Это правда?
— Нет, Олег Борисович. Неправда. Я узнала о продаже, когда нотариус начал зачитывать мне согласие. До этого муж говорил, что это бумага для страховки.
В трубке помолчали.
— Понятно, — сказал Ремизов сухо. — Знаете, я сорок лет в строительстве, всякого насмотрелся. Но чтобы вот так, жене со сломанной ногой… Вы извините. Я к вам никаких претензий не имею. А с ним поговорю по-другому. Задаток я отдавал под расписку, там всё написано чётко: задаток, а не аванс. Разницу он знает. Или скоро узнает.
— Олег Борисович, а вам правда так понравилась наша дача?
— Очень, — неожиданно тепло ответил он. — Яблоня у вас там хорошая. Старая, но крепкая. Сразу видно — с любовью сажали.
— Папа сажал, — сказала Лариса. — В восемьдесят девятом.
— Берегите её, — сказал Ремизов и попрощался.
Следующий месяц Лариса запомнила плохо и хорошо одновременно. Плохо — потому что нога болела, гипс чесался, по квартире приходилось передвигаться на костылях, считая каждый шаг. Хорошо — потому что вокруг неё вдруг оказалось столько людей, сколько не было все последние годы.
Зоя Михайловна приходила каждый день — с супом, с пирогами, с новостями из подъезда. Её муж Степан Ильич, пожилой, лысый и немногословный, за два вечера заменил в квартире все подтекающие краны, а потом, покряхтывая, всё-таки зашпаклевал трещину на потолке. «Двадцать минут работы, — сказал он, вытирая руки. — Что там было обещать три года». Невестка Оля, жена Кирилла, приезжала из Челябинска по выходным с внучкой Соней. Соня рисовала на Ларисином гипсе цветы фломастерами и называла его «бабушкин сапог».
Кирилл помог подать заявление на развод и иск о разделе совместно нажитого имущества. Юрист, которого он нашёл, — немолодая женщина с короткой седой стрижкой и цепким взглядом, — сразу запросила выписки по вкладу.
— Лариса Петровна, — сказала она на первой встрече, — ваш муж совершил классическую ошибку. Он думал, что если деньги ушли с общего счёта к третьему лицу, то их как бы нет. Но суд смотрит на то, что было в браке. Вклад пополнялся в браке — значит, общий. Муж снял деньги без вашего ведома и распорядился ими не в интересах семьи — значит, эта сумма пойдёт в его долю при разделе. Дачу мы делим, но с учётом того, что свою половину денег он уже, так сказать, «подарил» сестре.
— И что мне достанется?
— Скорее всего — дача целиком, с небольшой компенсацией ему. Или вообще без компенсации, если суд сочтёт, что переведённая сумма перекрывает его долю. Посчитаем.
Лариса подумала о «Рябинке». О бане, которую строили вместе. О яблоне «белый налив», которую посадил её папа. О смородине вдоль забора. Всё это Гена собирался продать за два миллиона четыреста и купить себе домик в Сысерти. Без её «вечного Гена, почини».
Ровно через месяц после падения, в субботу, у Ларисы сняли гипс. Нога была бледная, тонкая, чужая, но стояла. Врач велел ходить потихоньку, разрабатывать, не торопиться. Лариса вышла из травмпункта, опираясь на одну трость — вторую уже не нужно было, — и тут у неё зазвонил телефон.
Номер был незнакомый. Звонила Алла.
— Лариса, — сказала золовка без предисловий. Голос у неё был резкий, как всегда. — Скажи своему мужу, чтобы оставил меня в покое.
— Бывшему мужу, Алла. Почти бывшему. А что случилось?
— Он у меня неделю прожил. Потом я ему сказала — Гена, у меня однокомнатная, у меня внук по выходным ночует, мне негде тебя держать. Он ушёл, снял комнату у какой-то бабки. А теперь звонит каждый день и требует деньги.
— Какие деньги? — невинно спросила Лариса.
— Те, что он мне переводил! Два двести и ещё сто! Говорит — отдай, это мои. А я ему говорю: Гена, ты мне их сам перевёл. Добровольно. В подарок. У меня все переводы подписаны «на день рождения», «сестре от брата», «на ремонт». Это подарки. А подарки не возвращают.
Лариса остановилась прямо на крыльце травмпункта. Ей вдруг стало смешно — так смешно, что пришлось опереться о перила.
— Алла, а вы ему так и сказали?
— Так и сказала. И ещё сказала, что он сам виноват, нечего было жену на полу оставлять. Весь город уже знает. Зойка твоя всем растрепала.
— И что он?
— А что он. Орал. Грозился в суд подать. Пусть подаёт. — Алла помолчала. — Лариса, ты не думай, я тебе ничего не должна. Но ты мне скажи… он правда через тебя перешагнул? Ногами?
— Правда, Алла.
Золовка тяжело вздохнула в трубку.
— Мать бы его прокляла. Мать нас не так воспитывала. Ладно. Бывай.
И отключилась.
Лариса стояла на крыльце, держа в одной руке трость, в другой телефон, и смеялась. Люди оглядывались. Какая-то женщина с ребёнком спросила, не нужна ли помощь.
— Нет, спасибо, — сказала Лариса. — Уже нет.
Гена объявился через три дня. Позвонил в дверь вечером, когда Лариса сидела на кухне и вязала — заказ от соседки с первого этажа, свитер для внука, серый с оленями. Посмотрела в глазок и не сразу его узнала. Похудевший, небритый, в куртке, которую она ему покупала пять лет назад на распродаже. Без запонок.
Она открыла, но на порог не пустила.
— Лара, — сказал он. — Можно войти?
— Говори здесь.
Он переступил с ноги на ногу. Потом опустил глаза на её ногу — без гипса, в тёплом шерстяном носке.
— Сняли, — сказал он. — Хорошо.
— Хорошо, — согласилась Лариса.
— Лара, я тут подумал… — Он запнулся. — Может, не будем разводиться? Ну погорячились оба. Я тогда правда опаздывал, покупатель ждать не хотел. Я не со зла. А с дачей — это Алка меня подбила. Говорила: продай, пока цены высокие, деньги у меня полежат, потом вместе решим. Я ж не думал, что она так… Она мне ничего не отдаёт. Говорит, подарки. Представляешь? Родная сестра!
— Представляю, — сказала Лариса.
— И покупатель этот, Ремизов, тоже. Требует двести тысяч. Двойной задаток. Претензию прислал, говорит, если не верну — в суд. А где я возьму двести тысяч? У меня пенсия через два года, а на работе сокращение намечается… Лара, пусти меня обратно. Я всё починю. Ступеньку же починил. Трещину зашпаклюю.
— Трещину уже зашпаклевали, — сказала Лариса. — Степан Ильич. За двадцать минут.
Гена моргнул.
— Лара…
— Гена, послушай меня. Я двадцать шесть лет говорила тебе «Гена, почини» и «Гена, подержи». Ты это называл «вечным нытьём». Ты сестре по телефону смеялся, что наконец от этого избавишься. Ну вот. Ты избавился. Больше я тебе этого не скажу. Никогда. Ни «почини», ни «подержи», ни «помоги». Ты свободен.
— А как же я?
Лариса посмотрела на него долго и спокойно.
— Гена, когда я лежала на полу и просила тебя помочь, ты сказал: не до тебя сейчас. Вот и мне теперь — не до тебя. Извини. Я вяжу. У меня заказ.
И закрыла дверь.
Суд прошёл весной, в апреле. Гена на заседание пришёл без адвоката — денег не было — и весь процесс пытался доказать, что два миллиона двести переводил сестре «на лечение». Юрист Ларисы положила на стол распечатки: «на день рождения», «сестре от брата», «на ремонт кухни». Потом — показания Аллы, которая пришла в суд свидетелем и, глядя брату прямо в глаза, подтвердила: подарки. Лечиться ей не от чего, здорова как лошадь.
Суд признал, что Геннадий Николаевич распорядился общими средствами без согласия супруги и не в интересах семьи. Переведённую сумму засчитали в его долю. Дача «Рябинка» целиком осталась за Ларисой. Компенсацию Гене присудили — пятьдесят тысяч рублей. Ровно столько, по подсчётам суда, не хватало, чтобы его доля в даче была полностью покрыта деньгами, которые он «подарил» сестре.
Эти пятьдесят тысяч Лариса перевела ему в тот же день. А через неделю покупатель Ремизов через суд взыскал с Гены двойной задаток. Двести тысяч. Пятьдесят у Гены как раз были, ещё сто он снял с остатка того самого вклада. А последние пятьдесят судебные приставы до сих пор понемногу удерживают с его новой зарплаты — он устроился охранником на склад стройматериалов.
Итого у Геннадия Николаевича не осталось ни дачи, ни квартиры, ни денег, ни сестры, которая теперь не брала трубку. Осталась комната у бабки на окраине, ночные смены на складе вместо прежней работы, с которой его всё-таки сократили в мае, долг приставам и новые запонки. Говорят, он их продал на «Авито». За полторы тысячи.
В июне Лариса поехала на дачу. Кирилл привёз её в пятницу вечером, вместе с Олей и Соней. Яблоня «белый налив» стояла вся в завязи, смородина у забора зеленела, в бане пахло сухими берёзовыми вениками. Лариса обошла участок медленно, от калитки до дальней грядки, опираясь на трость, хотя трость уже почти не требовалась — так, на всякий случай.
Вечером они сидели на веранде, пили чай с мятой, которую Соня нарвала у крыльца, и Кирилл вдруг спросил:
— Мам, ты не жалеешь? Всё-таки двадцать шесть лет.
Лариса подумала.
— Знаешь, сынок, я жалею только об одном. Что двадцать шесть лет не замечала, что стенка тонкая. Что всё слышно. Если бы я раньше прислушалась — может, и не пришлось бы на пол падать, чтобы понять.
Соня забралась к ней на колени и потрогала ногу.
— Бабушка, а где твой сапог? Который с цветочками?
— Выбросили, Сонечка. Он мне больше не нужен. Я теперь сама хожу.
Соня серьёзно кивнула, слезла с колен и убежала к яблоне — проверять, не появились ли уже яблочки. Лариса смотрела ей вслед и думала, что в сентябре обязательно сварит варенье из «белого налива». Как мама варила. С тонкими дольками, прозрачными, как янтарь. И первую банку отправит Зое Михайловне и Степану Ильичу — за потолок.
А теперь вопрос к вам, дорогие читатели. Как вы считаете, правильно ли поступила Лариса, что не простила мужа, когда он пришёл просить прощения? Одни скажут: двадцать шесть лет — не шутка, человек оступился, сестра его подбила, пожалей хоть на старости лет. Другие ответят: кто один раз перешагнул через лежащую жену, перешагнёт и второй, и прощать такое нельзя. А ещё интересно ваше мнение про Аллу — она поступила честно, когда отказалась вернуть брату деньги, или просто воспользовалась ситуацией? Пишите в комментариях, давайте поспорим.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории. Здесь каждый день — жизнь как она есть.
