За столом у свекрови всегда было три места: ближнее, среднее и дальнее. Про «дальнее» я поняла на втором же семейном обеде, когда Римма Львовна, бывшая преподавательница музыкальной школы, усадила меня между буфетом и кадкой с фикусом.
– Наташенька, тебе тут будет удобно. Тут не дует.
Дуло. Из кухни дуло всегда. Но кто ж спорит?
Остальных она рассаживала по табели о рангах, которую знала только она сама. Дочь Лариса с мужем, начальником отдела, сидели по правую руку. Двоюродная сестра из Питера, кандидат наук, сидела по левую. Свёкор, доцент кафедры сопромата, занимал торец и молчал с достоинством человека, давно сдавшего все позиции. А я сидела с фикусом. Фикус, между прочим, тоже живой, и его тоже никто не поливал.
Обижаться мне не полагалось. Мать всю жизнь строчила на швейной фабрике, отец слесарил в жилконторе, я сама двенадцатый год собираю платы на приборном заводе. У меня диплом техникума и короткие ногти. А у них на полке стоят Чехов с Буниным в одинаковых переплётах. Какие тут могут быть счёты?
Мы ни разу не поссорились. Ссориться можно с равным, а я для Риммы Львовны была чем-то вроде погоды за окном: есть, а делать с ней нечего. Она не замечала меня так вежливо, что я порой сама сомневалась, существую ли.
Муж мой, Костя, человек хороший: добрый, непьющий, рукастый. И совершенно безголосый в присутствии матери. Рядом с ней он словно уменьшался сантиметров на десять.
В конце сентября Римме Львовне исполнялось семьдесят пять. Костя сообщил мне об этом за ужином с лицом человека, объявляющего мобилизацию.
– Мама хочет дома. Человек на тридцать.
– В двушке? Тридцать человек?
– Она говорит, рестораны для тех, кому некуда пригласить. И вообще там тарелки после кого-то.
– Она в каком году в ресторане последний раз была?
– В девяносто восьмом.
Аргумент железный. Я не стала спорить.
Организацию взяла на себя Лариса. Она умела организовывать, это у неё в крови, как у других аллергия. Скатерти заказала, грузчиков наняла, а главное, договорилась с шеф-поваром Львом Игнатьевичем, который накрывал юбилей начальства её мужа.
– Он теперь у нас в записной книжке, – сообщила она. – Свой человек.
«Свой человек» прозвучало так, будто речь шла о родственнике английской королевы.
Накануне юбилея я взяла отгул. До часу ночи стояла у плиты. Меня об этом никто не просил, просто руки, если их не занять, начинают чесаться. Мать учила: в гости с пустыми руками ходят только те, кому дома есть нечего. Я напекла пирожков с капустой, с яйцом и луком, с картошкой и грибами, с яблоком и корицей. Сварила холодец, сделала селёдку под шубой и винегрет. Всё это уместилось в две огромные сумки, которые я, пыхтя, дотащила от метро.
Римма Львовна встретила меня в прихожей и заглянула в сумку. Лицо у неё стало такое, будто я принесла не еду, а дохлую ворону.
– Это что?
– Пирожки, Римма Львовна. И салаты. Я подумала…
– Не нужно думать, Наташенька. – Сказано было ласково, и от этой ласки у меня похолодели пальцы. – Завтра в девять приедет Лев Игнатьевич со своей бригадой и своими продуктами. У нас будет стол. А не… самодеятельность.
– Я в холодильник уберу. Пусть просто стоит.
– Ну убери, – разрешила она, как разрешают ребёнку взять в постель облезлого медведя.
Я уложила судки на нижнюю полку, пирожки накрыла полотенцем. И тут из комнаты Ларисы донёсся её голос, приглушённый, шипящий. Так кричат шёпотом люди, которые боятся, что их услышат.
– Как это «не может»? Он же сам обещал! Что значит «уехал»? Куда? В Сочи?! А телефон? Вне зоны? – Пауза. – Слушай, а у тебя есть кто-нибудь ещё? Нету? Господи, ну что нам теперь делать?
Я тихо закрыла дверцу холодильника. Чужие беды слушать неприятно, а не слушать невозможно, особенно когда стены в квартире помнят Брежнева.
Я попрощалась со всеми, никем не замеченная, и поехала домой. В метро вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Совсем чуть-чуть, уголком губ. Человек я не злорадный. Но что будет завтра, я уже примерно представляла. И видеть это самое «завтра» мне, честно говоря, хотелось.
Утром мы с Костей приехали к десяти. В прихожей нас поймал двоюродный дядя Гена и зашептал, как в приёмном покое:
– У нас ЧП. Повар не приедет. Вообще. Гости к трём.
Римма Львовна сидела в кресле под торшером, и я её не узнала. Лицо серое, пальцы теребят край кофты, губы шевелятся беззвучно. Можно было подумать, что в доме кто-то умер. Впрочем, для неё юбилей без накрытого стола, пожалуй, был примерно тем же самым.
Лариса стояла у окна с телефоном, вся в красных пятнах.
– Вот всегда так у тебя, – сказала ей мать, не поворачивая головы. – Никогда нет запасного варианта. Всё на «авось».
Лариса открыла рот и закрыла. Спорить с Риммой Львовной было себе дороже.
Двоюродная сестра из Питера, кандидат наук, осторожно предложила доставку. На неё зашикали так дружно, будто она попросила подать на стол мышьяк.
– Я в жизни не ела из коробки, – отрезала Римма Львовна. – И в моём доме не начну.
– Может, шашлык? – подал голос кто-то из дядьёв.
– На тридцать человек? Завтра? Его за неделю заказывают, – буркнул другой.
Все замолчали. Слышно было, как в кухне капает кран. Римма Львовна перевела взгляд на сына.
– А ты, Костя, чего молчишь? Скажи хоть что-нибудь.
– Э, – сказал Костя. – Э-э-э…
Мать махнула на него рукой: ясно всё с тобой.
– Женился на простушке на мою голову, – проговорила она в пространство. – А взял бы девочку из нашего круга, у неё нашлись бы знакомства, связи. Одним звонком всё решила бы. А эта… Ну что она может?
Все разом заинтересовались скатертью. Костя тоже. Я стояла у двери с сумкой на плече и чувствовала, как в груди становится тихо и холодно, будто выключили гудящий холодильник.
И тут я заговорила. Меня никто не спрашивал, но молчать я устала лет за двенадцать.
– Римма Львовна, я вчера привозила еду. Помните?
– Это соленья-варенья твои? – она даже не обернулась. – Ты предлагаешь подать гостям вот это?
– Другого варианта я не вижу.
Она отвернулась к окну. Тогда Лариса, не отрываясь от телефона, вдруг сказала:
– Подождите… Она же правда что-то привозила. Две сумки.
– Так это же выход! – оживился дядя Гена. – Теть Римм, ваше слово!
– Делайте что хотите, – процедила свекровь. – Лишь бы люди голодными не остались.
И нахохлилась, как старая ворона на заборе.
Мы пошли на кухню: я, Лариса и обе кузины. Достали мои судки, стряхнули полотенце с пирожков. Лариса окинула стол взглядом.
– Негусто, конечно, – сказала она. – Но хоть что-то.
Холодец, селёдка под шубой, винегрет, четыре вида пирожков. Костя молча взял нож и принялся резать хлеб, впервые за все годы что-то сделав в этом доме без разрешения матери.
К трём часам стол стоял. Не ресторанный, не «уровень», зато живой. А гости, надо отдать им должное, пришли не с пустыми руками: кто с пирогом, кто с банкой маринованных опят, кто с бутылкой домашней наливки. Юбилей всё-таки. Семьдесят пять лет человеку.
Я привычно направилась к фикусу, но Лариса поймала меня за локоть:
– Наташ, садись где-нибудь. Не до церемоний.
Села с краю, ближе к середине. Пирожки разлетелись за двадцать минут. Кузина из Питера, та самая, что предлагала доставку, потянулась за пятым.
– Наташа, а с чем этот, с грибами? Дашь рецепт?
– Ну молодец Наташка, – прогудел дядя Гена, вытирая усы. – Вот что простушка, то простушка. А готовит – язык проглотишь.
– Аминь, – поддержали с другого конца стола.
Римма Львовна молчала. Ела пирожок с яблоком, потом второй. Потом отложила вилку, посмотрела куда-то поверх моей головы, туда, где раньше стоял мой стул, и сказала два слова:
– Спасибо, Наташа.
Два слова. Но я, честное слово, услышала в них всё: и «прости», и «не думала», и «только не заставляй меня повторять».
С тех пор ничего особенно не изменилось. Простушкой я как была, так и осталась, просто теперь это слово произносят с другой интонацией, почти с уважением, как говорят «старая гвардия». За столом меня сажают на среднее место, не на ближнее, до ближнего мне, видимо, ещё не одну свадьбу дослуживаться. Кузина звонит раз в месяц: то про холодец, то про тесто. Лариса как-то спросила, не могла бы я «подсказать, где берёте такую капусту». Не знаю, что она там подразумевала, но я подсказала.
Фикус, кстати, теперь стоит один, и его наконец кто-то полил. Не я.
А с Костей мы тот юбилей не вспоминаем. Он ни разу не заговорил об этом, я тоже. Но иногда по вечерам он молча режет хлеб к ужину и на меня не смотрит.
Вопросы для размышления:
-
Римма Львовна сказала всего «Спасибо, Наташа» и ни слова о своих прежних словах про «простушку». Было бы правильнее, если бы героиня требовала большего, или именно эта неполнота и делает признание настоящим?
-
Костя молчал и при унижении жены, и после. Что на самом деле стоит за этой тишиной: стыд, трусость или неумение перестать быть маминым сыном? И может ли героиня простить ему это так же легко, как она приняла «спасибо» от свекрови?
