– Дверь открой. В моём доме от матери не запираются, – сказала свекровь и толкнула кухонную дверь так, что ручка стукнула о холодильник.
Я нажала отбой и опустила телефон в карман фартука.
– Я не запиралась, Нонна Игнатьевна, – сказала я. – Лук жарю, чтобы в зал не тянуло.
– Лук она жарит. А шепчешься с кем?
– По работе звонили.
– В воскресенье. – Она подняла крышку над сковородой, понюхала и опустила обратно. – Инна, ты меня за дуру не держи. Неси котлеты, Жанночка с дороги голодная.
В зале был раздвинут стол. Вадим, мой муж, сидел с краю и смотрел в телефон. Его сестра Жанна разложила на скатерти каталог обоев и водила по нему длинным ногтем.
– Мам, я вот что прикинула, – сказала Жанна, не поднимая головы. – Если стенку между залом и кухней убрать, получится студия. Сейчас все так делают.
– Тебе виднее, Жанночка, – ответила свекровь.
– Стена несущая, – сказала я и поставила блюдо на стол.
Свекровь села во главе стола и расправила на коленях салфетку.
– А тебя не спрашивают. Ремонт здесь решают без тебя.
Она взяла котлету, разломила вилкой и долго изучала середину, как проверяют контрольную, заранее зная оценку.
– Опять столовские. Хлеба больше, чем мяса. Вадик, как ты это ешь?
– Нормально, мам, – сказал Вадим.
– Нормально ему. Он у меня с детства такой: что ни положи, всё нормально.
Я потянулась через стол с салатницей и задела рукавом сервант.
– Осторожно! – крикнула свекровь. – Вазу не свали. Это богемский хрусталь, Жанночка, мне его в семьдесят девятом из Праги везли, ему цены нет. А ты, Инна, тряпкой своей его не три, поцарапаешь. И в сервант вообще не лезь, там документы.
Эту вазу я мою каждую субботу. Она тяжёлая, как гиря, и на донышке у неё бумажная наклейка: «Гусь-Хрустальный. Цена 23 руб.».
Свекровь повернулась к дочери и продолжила тем же голосом, каким просила передать хлеб:
– Я, Жанночка, эту женщину на дух не выношу, ты знаешь. И никогда не скрывала. Терплю, потому что Вадик.
Вадим смотрел в тарелку и жевал.
Жанна сообщила, что после шести не ест. Было без двадцати шесть, и она положила себе четвёртую котлету.
– Мам, я с собой возьму, ладно? – спросила она. – Мне готовить некогда, клиентки до ночи.
– Бери, бери всё. Инна ещё нажарит, ей делать нечего.
Жанна принесла из прихожей сумку, достала два контейнера и переложила в них всё, что оставалось на блюде. Защёлкнула крышки, убрала оба в сумку и протянула мне пустое блюдо.
– Помоешь?
Я взяла блюдо, поставила его обратно на стол и вынула из её сумки верхний контейнер.
– Это Вадиму на работу, на три дня, – сказала я. – Второй забирай.
– Ты что, из сумки у меня берёшь? – спросила Жанна.
– Свои котлеты. Из твоей сумки.
Свекровь положила вилку поперёк тарелки.
– Куска пожалела. Родной сестре мужа. Вадик, ты видишь, на ком женат?
– Мам, ну хватит, – сказал Вадим. – Инн, отдай. Я в столовой поем.
– Не отдам, – сказала я и понесла контейнер на кухню.
В спину мне свекровь сказала ровно, без крика:
– А с кем ты шепталась, я всё равно узнаю.
Вечером, когда Жанна уехала, я села на кровать рядом с мужем и забрала у него пульт.
– Вадим, я сняла квартиру.
Он повернулся не сразу.
– Какую квартиру?
– Двушку на Заречной. Третий этаж, окна во двор. С первого числа. Задаток я сегодня перевела, пока лук жарила. С зарплаты, вклад не трогала.
– Инн, ну ты чего. Мы же договаривались: после Нового года.
– После Нового года мы договаривались в прошлом году. И в позапрошлом тоже.
– Мать одна останется, – сказал он.
– У неё есть Жанна.
– Жанка приезжает поесть. – Он потёр лицо ладонями. – Инн, она же мать. Как я ей это скажу?
– Словами. Или скажу я.
– Не надо. Я сам, – сказал он. – Дай мне время.
– До первого числа двенадцать дней, – сказала я. – Договор мы с хозяйкой подписали в пятницу, он у меня в тумбочке, под бельём. Первого она ждёт нас с вещами.
– А если она сляжет? У неё давление.
– Про давление я слышу каждый раз, когда мы собираемся съезжать.
Вадим ничего не ответил и потянулся за пультом. Я убрала руку за спину.
– Ты поедешь? – спросила я.
– Поеду, поеду. Только не дави.
Дверь в нашу комнату стояла открытая: закрывать её свекровь не разрешала. В коридоре скрипнула половица, потом щёлкнул выключатель в её спальне.
Вадим тоже услышал. Он посмотрел на дверь и не встал.
***
В понедельник я вернулась с работы в седьмом часу. Договор найма лежал на столе в зале, под лампой. Утром он был в моей тумбочке, под бельём.
Свекровь сидела за столом в выходной блузке с брошью. Вадим устроился на диване с пультом, телевизор работал без звука.
– Это что? – спросила свекровь и постучала ногтем по листу.
– Договор найма, – сказала я. – Вы достали его из моей тумбочки.
– В моём доме нет твоих тумбочек. Здесь всё моё, до последней ложки. Я спрашиваю, что это.
– Мы с Вадимом переезжаем, – ответила я. – Первого числа.
Она развернулась к дивану.
– Вадик. Это правда?
– Мам, мы ещё ничего не решили, – сказал Вадим. – Инна смотрела варианты.
– Я не смотрела варианты. Я отдала задаток, – сказала я. – Вадим знает со вчерашнего вечера. И вы знаете, вы стояли в коридоре.
Свекровь встала. Договор она держала за уголок и шла с ним вдоль стола к серванту, как учительница с чужой шпаргалкой.
– Уводишь, значит. Я с первого дня знала, как он тебя в эту дверь ввёл. Тихая, глазки в пол, а своё возьмёт. Я тебя ненавижу, Инна. Ненавижу и никогда этого не прятала. Ты мне сына испортила. Он до тебя матери слова поперёк не сказал.
– Он и сейчас не говорит, – сказала я. – Девятнадцать лет вы мне это повторяете, Нонна Игнатьевна, а я вам по утрам кашу варю. Хватит. Отдайте договор.
– Договор тебе?
Она разорвала лист вдоль, сложила половинки и разорвала ещё раз. Клочки полетели на паркет, к моим туфлям.
– Рвите, – сказала я. – Второй экземпляр у хозяйки. Варя с сентября в общежитии, а без дочери нам здесь держаться не за что. Первого числа мы уезжаем.
– Вадик! – крикнула свекровь. – Ты слышишь, как она с матерью разговаривает?
– Инн, ну правда, сбавь, – сказал Вадим с дивана. – Мам, сядь, тебе нельзя волноваться.
Я стояла у окна, возле стола. Свекровь была у серванта, в четырёх шагах. Она посмотрела на сына, потом на меня, сдёрнула с полки вазу, обеими руками, и швырнула.
Я успела только отшатнуться к шторе. Ваза прошла мимо плеча и ударилась о батарею под окном. Грохнуло так, будто в раме лопнуло стекло. Осколки брызнули по всей комнате: по паркету, по дивану, по скатерти.
Свекровь вскрикнула и прижала обе ладони к лицу. Я увидела кровь у неё на щеке и на воротнике блузки.
– Мама! – Вадим вскочил и подхватил её под локти.
Телефон был у меня в руке раньше, чем я успела испугаться.
– Скорая? Женщина, семьдесят пять лет. Осколок стекла попал в глаз. Записывайте адрес, – сказала я в трубку.
Свекровь оседала в кресло и говорила сквозь пальцы, быстро, одно и то же:
– Это она. Вадик, это она меня. Это она.
В приёмном покое глазного отделения мы просидели до полуночи. Свекровь увезли за белую дверь сразу, а нас оставили в коридоре на клеёнчатой банкетке.
Жанна приехала на такси, в пуховике поверх домашнего костюма.
– Что с мамой? – спросила она у брата.
– Ваза разбилась. Осколок в глаз, – сказал Вадим.
– Как разбилась? Сама?
Вадим посмотрел в пол.
– Мама мне из скорой звонила, – сказала Жанна и повернулась ко мне. – Она говорит, это ты в неё вазой запустила.
– Вазу бросила она. В меня, – сказала я. – Я стояла у окна. Ваза попала в батарею и разлетелась.
– Мама бросила? Ей семьдесят пять лет, она чайник двумя руками поднимает!
– Вазу она тоже взяла двумя, – сказала я.
– Вадик, ты это слышишь? – спросила Жанна.
– Вадим, скажи сестре, как было, – сказала я.
– Жан, давай не сейчас, – сказал Вадим. – Сейчас главное, что врач скажет.
– Ты сидел на диване. В трёх шагах от неё, – сказала я.
– Я не понял, как вышло. Всё быстро было.
Он наконец поднял на меня глаза.
– Инн, ну не здесь же. Она там лежит, а мы будем выяснять.
– А где будем?
Он не ответил. Жанна отодвинулась от меня на самый край банкетки. А если бы я не отшатнулась, кто лежал бы сейчас за белой дверью?
Ближе к полуночи белая дверь открылась, и вышел дежурный врач с усталым лицом.
– Родственники Кругловой? Прооперировали. Глаз сохранили, но видеть им она пока не будет. Надолго ли это, скажет лечащий врач, в пятницу.
– А второй глаз? – спросила Жанна.
– Второй у неё и до травмы был слабый, вы это знаете лучше меня. Сейчас она различает свет и тень. Езжайте домой, к ней сегодня нельзя.
Жанна дождалась, пока он уйдёт, и застегнула пуховик до горла.
– Ну, поздравляю, – сказала она мне. – Добилась своего.
Домой мы с Вадимом ехали молча. В зале горел свет, на паркете блестело. Я взяла веник, а муж сел на тот самый диван, с которого всё видел, и включил телевизор. Уже со звуком.
***
В пятницу утром Вадим попросил меня отвезти матери бульон. Его с работы отпускали только к пяти, а передачи принимали до четырёх.
– Свези, Инн, – сказал он. – Она там лежит и ничего не видит. Она же мать.
Я отпросилась с обеда и поехала через весь город с термосом в сумке.
Палата была на четверых. Свекровь лежала у окна с повязкой на правом глазу, Жанна сидела рядом на стуле и чистила мандарин.
– Явилась, – сказала свекровь раньше, чем я поздоровалась. – Жанночка, это она? Я по шагам слышу.
– Она, мам.
Свекровь приподнялась на подушке и повысила голос, чтобы хватило на всю палату.
– Вот, женщины, полюбуйтесь. Это невестка моя. Это она меня вазой. Хрустальной, богемской. В лицо.
На соседней койке опустили кроссворд. Женщина у двери, с пластырем над бровью, перекрестилась.
– Господи, – сказала она. – Старого-то человека.
Я поставила термос на тумбочку.
– Нонна Игнатьевна, вазу бросили вы, – сказала я. – В меня. Она попала в батарею, и вас задело осколком.
– Слышали? Я, выходит, сама себя покалечила.
Свекровь нашарила на тумбочке термос и отодвинула его к самому краю.
– Убери. Из её рук я есть не стану.
– Мам, там бульон, – сказала Жанна.
– Соседкам отдай.
Жанна переставила термос на подоконник, подальше, и вытерла пальцы салфеткой.
– Ты бы хоть прощения попросила, – сказала она мне. – Человек из-за тебя ослеп.
– Мне просить не за что.
– Женщины, вы слышите? – спросила свекровь у палаты. – Не за что ей.
Женщина с кроссвордом смотрела на меня в упор. Так в автобусе смотрят на того, кто не уступил место беременной.
В дверь заглянула медсестра.
– Круглова, родственники здесь? Врач ждёт в коридоре, у поста.
Лечащий врач оказался молодым, лет тридцати пяти, с папкой под мышкой. Вадим подошёл к посту одновременно с нами: всё-таки вырвался с работы, прямо в рабочей куртке.
– Тимур Ринатович, – представился врач. – Скажу коротко. Правый глаз после травмы не видит. Шанс вернуть часть зрения есть, но нужна ещё одна операция, сложная. У нас таких не делают.
– А где делают? – спросил Вадим.
– Есть два пути. По квоте, в областном центре микрохирургии: бесплатно, я оформляю направление, документы уходят на комиссию. Очередь сейчас месяца три. Или платно, в частной клинике, там возьмут через две недели. Они считают двести сорок тысяч, вместе с хрусталиком и наркозом.
– Двести сорок? – переспросил Вадим. – За один глаз?
– За работу хирурга и за то, что без очереди. По квоте сделают то же самое.
– Три месяца мама в темноте сидеть не будет, – сказала Жанна.
– Срочности нет, операция плановая, – ответил врач. – Решайте сами. Для квоты мне нужны её СНИЛС и выписки от окулиста, какие есть дома.
Он ушёл в ординаторскую. Жанна первой вернулась в палату и пересказала матери оба пути.
– В очереди я лежать не буду, – сказала свекровь. – И платить не буду. Платить будет она.
Палец показал мимо меня, на дверь.
– Ты меня покалечила, ты и плати, – сказала свекровь. – Снимешь с вклада и заплатишь за мою операцию. До копейки. Вадик говорил, у тебя там как раз лежит.
Я посмотрела на мужа.
– Вадим?
– Я только сказал, что мы копим, – ответил он. – Мам, ну зачем ты так.
– Нет, – сказала я. – Платить я не буду. Вазу бросили вы, и ваш сын это видел. По квоте вам сделают бесплатно.
– Вадик! Ты слышишь, что она слепой матери говорит?
Кроссворд на соседней койке так и лежал нетронутый.
– Давайте дома, – сказал Вадим. – Не при людях.
– Дома так дома, – сказала Жанна. – Только запомни, Инна: мама из-за тебя инвалид.
Вечером Вадим ел на кухне разогретую гречку и не поднимал головы.
– Инн, найди мамины бумаги, – сказал он. – СНИЛС и выписки. Они в серванте, в синей папке. Я завтра отвезу.
– Мне в сервант нельзя.
– Сейчас можно, – сказал он.
В зале я открыла стеклянную дверцу серванта. На полке, где стояла ваза, остался светлый круг на полировке. Сколько суббот я эту вазу мыла?
Синяя папка лежала под стопкой скатертей. СНИЛС был в первом же файле, выписки во втором. В третьем лежали два листа со скрепкой, и верхнюю строчку я прочла раньше, чем подумала, что читать чужое нехорошо.
«Договор дарения квартиры».
Даритель – Круглова Нонна Игнатьевна. Одаряемая – её дочь, Жанна Аркадьевна. Трёхкомнатная квартира, наш адрес, март двадцать первого года. Вторым листом шла выписка из реестра: собственник один, Жанна.
Я отнесла оба листа на кухню и положила перед мужем, рядом с тарелкой.
– Вадим, чья это квартира?
– Мамина.
– Читай, – сказала я.
Он читал долго. Дочитал, перевернул лист, посмотрел на пустую оборотную сторону и начал сначала.
– Жанкина, – сказал он наконец. – Пятый год уже.
– Ты знал?
– Нет. – Он отодвинул тарелку. – Откуда? Квитанции она сама из ящика достаёт и сама платит, мы ей только деньги отдаём. Я же от приватизации отказался, в её пользу. Она сказала: подпиши, всё равно потом всё ваше с Жанкой будет.
– Окна ты менял в двадцать втором. Ванную мы делали в двадцать третьем, на твои премиальные. В чьей квартире, Вадим?
– Ну подарила и подарила. Её квартира, кому хочет, тому и дарит.
– А за её операцию должна платить я, – сказала я. – Из того, что отложено на наше жильё.
– Инн, не сейчас. Она в больнице. Она же мать.
Он встал и унёс тарелку в раковину, хотя там оставалась половина.
СНИЛС и выписки я положила на холодильник, чтобы утром он не забыл. Договор дарения в папку не вернулся. Я убрала его в свою сумку, к паспорту.
***
Во вторник, за завтраком, позвонила хозяйка с Заречной. Я включила громкую связь и положила телефон между чашками.
– Инна, вы в субботу заезжаете? – спросила она. – Мне ключи к которому часу везти?
Вадим замотал головой и зашептал через стол:
– Скажи, что позже. Мать в четверг выписывают. Кто за ней ходить будет? Она по квартире одна не пройдёт.
– У неё есть дочь, – сказала я, прикрыв телефон ладонью. – Хозяйка этой квартиры, между прочим.
– Жанка работает, – шепнул он.
– Я тоже работаю.
– Инн, две недели. Поставим её на ноги, решим с операцией, и я сам чемоданы понесу. Не могу я сейчас. Она же мать.
– Алло, вы там? – спросила хозяйка.
Я убрала ладонь.
– Мы заедем позже. Числа пятнадцатого.
– Тогда платите с первого, а заезжайте хоть под Новый год, – сказала хозяйка. – Даром я квартиру держать не буду, мне на неё ещё двое звонили.
– Плачу с первого, – сказала я. – А ключи привезите в субботу, как договаривались.
Она отключилась. Вадим выдохнул и намазал себе бутерброд.
– Спасибо, – сказал он.
– Ты с матерью про дарственную говорить будешь? – спросила я.
– Буду. Когда поправится.
– А про вазу?
– Инн, я на работу опаздываю.
Дожёвывал он уже в прихожей. Бутерброд, ботинки, дверь – на всё ушло меньше минуты.
В четверг свекровь привезли домой. В субботу я съездила на Заречную одна, забрала ключи и заплатила за месяц в квартире, где не стояло ни одной моей чашки. Назад торопилась: в два часа свекрови полагались капли.
В воскресенье приехала Жанна. Привезла матери три мандарина и блокнот.
Свекровь сидела в кресле у серванта, в тёмных очках поверх повязки. Я поставила ей на подлокотник чашку и повернула ручкой к пальцам.
– Довела и радуется, – сказала свекровь в стену.
Это я слышала с четверга каждый раз, когда брала её под локоть, чтобы провести по коридору.
– Значит, так, – сказала Жанна и раскрыла блокнот. – Я всё узнала. В клинике запись на двадцатое, предоплата половина. Инна, ты берёшь отпуск за свой счёт и сидишь с мамой. Капли четыре раза в день, и по коридору ей одной нельзя.
– Нет, – сказала я.
– Что нет?
– Отпуск я не возьму. Утром и вечером я здесь. С девяти до шести – ты или сиделка.
– У меня клиентки расписаны до декабря! – крикнула Жанна.
– У меня квартальный отчёт.
– Жанночку не трогай, – сказала свекровь из кресла. – У Жанночки руки золотые, ей работать надо. А ты бумажки перекладываешь. Я из-за тебя калека, а ты мне часы считаешь.
– Я считаю свои часы, Нонна Игнатьевна. С четверга их набралось много.
– Вадик! – крикнула свекровь.
Вадим стоял в дверях зала с чашкой.
– Я могу в обед заезжать, – сказал он. – На полчаса.
– Вот видишь, мам, – сказала Жанна. – Вадик заедет. А платит пусть тот, кто виноват. В четверг в семь семейный совет. Инна, придёшь с деньгами. Наличными или переводом, мне без разницы.
– А если не принесу?
– Принесёшь. Тебе с этим человеком в одной квартире жить.
– В четверг я приду, – сказала я.
– С деньгами?
– Приду.
Жанна записала что-то в блокнот и подчеркнула два раза. Просидела она сорок минут. Уходя, спросила из прихожей, не осталось ли котлет.
В среду вечером я понесла во двор мусор и с лавочки у подъезда набрала дочь. Дома разговаривать было негде: двери открыты, а слух у свекрови стал острее прежнего.
– Мам, мне тётя Жанна написала, – сказала Варя вместо «привет». – Что ты бабушку покалечила и денег на операцию не даёшь.
– Вазу бросила бабушка. В меня. Папа видел.
– Я так и подумала. Она в меня тапком кидала, когда я в девятом классе дверь к себе закрыла. – Варя помолчала. – А папа что говорит?
– Папа говорит «не сейчас».
– Понятно. Мам, а деньги у тебя есть?
– Есть.
– Тогда отдай, – сказала Варя. – Серьёзно. Отдай ей эти деньги, и всё. Откупись. Вы с папой уедете чистые, и никто слова не скажет: ни тётя Жанна, ни соседи. Это же просто деньги.
– Это не просто деньги, Варь. Это наше с папой жильё. Я на него с каждой зарплаты откладывала.
– Ещё отложишь. Зато будешь спать спокойно.
Она была права, и я это знала. Отдать, уехать, и пусть считают, что я расплатилась. Чего проще? Вадиму не пришлось бы выбирать, а Варе – объяснять подружкам, почему бабушка с ней не разговаривает. Я не смогла. Не из жадности. Заплатить значило расписаться в том, что вазу бросила я.
– Нет, – сказала я. – Я не буду платить за то, чего не делала.
– Тогда папа останется с ней. Ты же его знаешь.
– Завтра узнаю, – сказала я.
Я поднялась в квартиру, сняла с антресолей чемодан и собрала его за час. Свекровь слышала каждую молнию. Вадим смотрел телевизор.
***
В четверг я пришла с работы без десяти семь. Чемодан выкатила из комнаты в прихожую и поставила у вешалки, колёсиками к двери.
В зале ждали трое. Свекровь сидела в кресле у серванта, Жанна за столом с блокнотом, Вадим на краю дивана, на том самом месте. Для меня выдвинули стул на середину комнаты, спинкой к двери.
– Ну? – спросила Жанна. – Принесла?
– Сначала послушаю, – сказала я.
Стул посреди комнаты я обошла и села за стол, напротив Жанны.
Тёмные очки свекрови смотрели чуть левее моего лица.
– Слушай, – сказала она. – Я из-за тебя света не вижу. Врач говорит, операция зрение вернёт. Ты меня покалечила, ты и плати. Заплатишь – живите как хотите, я слова не скажу. Не заплатишь – весь подъезд узнает, кто ты есть. И Варя узнает, и до работы твоей я дозвонюсь.
– Мы же по-хорошему, Инна, – добавила Жанна. – Семья всё-таки.
– Нет, – сказала я. – Платить я не буду.
Я достала из сумки прозрачный файл и положила его на стол.
– Здесь копия направления на квоту. Вадим отвёз бумаги, врач всё оформил в понедельник, документы ушли на комиссию. Операцию сделают в феврале, бесплатно.
Свекровь ударила ладонью по подлокотнику.
– В феврале! Я до конца зимы в потёмках, а она на мои деньги в новой квартире обои клеит!
– На свои, – сказала я.
– Инна, имей совесть, – сказала Жанна. – Мама в собственном доме по стенке ходит.
– В собственном?
Я вынула из сумки два листа со скрепкой и подвинула их Жанне через стол.
– Прочти вслух. Мама не видит.
Жанна посмотрела на верхнюю строчку и закрыла блокнот.
– Тогда прочту я, – сказала я. – Договор дарения. Март двадцать первого года. Даритель – Нонна Игнатьевна. Одаряемая – Жанна Аркадьевна. Квартира целиком.
Свекровь нашла рукой край серванта и сжала его.
– Ты в мой сервант лазила, – сказала она.
– За вашим СНИЛСом. Вадим попросил.
– Воровка, – сказала свекровь.
– Столько лет я слышу: «В моём доме», – сказала я. – Дом не ваш, Нонна Игнатьевна. Он Жаннин. И окна в нём Жаннины, и ванная, и стена, которую она собралась сносить.
Вадим поднял голову.
– Мам, зачем ты так сделала? – спросил он. – Я же от приватизации отказался. Ты говорила, всё потом наше с Жанкой будет, пополам.
Свекровь повернула очки на его голос.
– А тебе зачем? Ты мужик, сам заработаешь. Жанночка одна, без мужа. И отпиши я тебе хоть метр, эта через год села бы здесь хозяйкой.
– Жанна, – сказала я. – У хозяйки трёхкомнатной квартиры деньги на мамину операцию найдутся. Займи, заложи, продай машину. Это твоя мать и твой дом.
– Ты мою квартиру не считай! – крикнула Жанна. – У меня кредит за машину и аренда кабинета. И покалечила маму не я.
– И не я, – сказала я. – Вадим. Скажи им, кто бросил вазу.
Муж смотрел на свои руки.
– Вадик, не слушай её, – сказала свекровь. – Она тебя с матерью стравливает.
– Я ухожу сегодня, – сказала я. – Чемодан в прихожей, ключи от Заречной у меня в сумке. Я не спрашиваю, кого ты больше любишь. Я спрашиваю, где ты живёшь с сегодняшнего вечера: там или здесь. Ответь сейчас, при всех. До Нового года я ждать не стану.
– Инн, ну нельзя же так, – сказал Вадим. – Она не видит ничего. Она же мать.
– Знаю. А я тебе кто?
Он молчал.
– Иди, иди, скатертью дорога, – сказала свекровь. – А сын останется. Вадик слепую мать не бросит.
Вадим встал. Подошёл к серванту и зачем-то потрогал полку, где раньше стояла ваза.
– Мам, вазу бросила ты, – сказал он. – Я сидел вон там и видел. Двумя руками, с этой полки. Инна стояла у окна.
– Что ты сказал?
– Ты бросила. Попало в батарею, а потом в тебя.
– Вадик, ты в своём уме? – спросила Жанна. – Она тебя настроила!
– Никто меня не настраивал. Я две с половиной недели молчал, вот и всё.
Он повернулся к сестре.
– По квоте я маму сам отвезу и сам привезу. По субботам буду приезжать. А жить мы будем отдельно.
Свекровь поднялась из кресла, держась за сервант. Стеклянная дверца звякнула.
– Не сын ты мне. Слышишь? Не сын! Чтоб вам в вашей съёмной конуре ни дня покоя не было! Чтоб тебя, Инна, родная дочь вот так же бросила, слепую! Проклинаю обоих!
В прихожей Вадим снял с вешалки куртку и сунул в карман зарядку от телефона. Больше он ничего не взял.
– Вадик, а с мамой кто останется? – спросила Жанна из зала.
– Ты, – сказал он. – Капли в восемь и в два, расписание на холодильнике.
– Мне завтра к девяти на работу!
Он не ответил и взялся за ручку чемодана.
Свекровь дошла до дверей зала по стенке. Очки съехали, брошь на блузке висела боком.
– Ненавижу, – сказала она в мою сторону. – Как ненавидела, так и буду. До гроба.
– Ненавидьте, Нонна Игнатьевна, – сказала я. – Это теперь ваше дело, не моё. Я с этим больше не живу.
Крик догнал нас на лестнице: сначала сквозь дверь, потом сквозь этаж. На третьем стояла соседка с мусорным ведром и даже не делала вид, что вышла случайно.
– Инна, это правда, что ли? – спросила она. – Нонна всему подъезду рассказала, что ты её вазой.
– Спросите у её сына, – сказала я.
Соседка перевела взгляд на Вадима. Он поставил чемодан на ступеньку.
– Неправда, – сказал он. – Мать сама бросила. В Инну. Я там был.
– Вот оно как, – сказала соседка и первый раз за все годы посторонилась, пропуская меня вперёд.
Во дворе Вадим пошёл за машиной, она стояла за углом. Я осталась у подъезда с чемоданом. Форточка в зале на четвёртом этаже была открыта, и оттуда ещё кричали. Слов я не разбирала. Впервые они до меня не доставали: не холодели руки, не сжималось под рёбрами. Я стояла и дышала сырым ноябрьским воздухом, сколько хотела.
Машина подъехала. Вадим положил чемодан в багажник и долго не трогался с места.
– Она же одна не сможет, – сказал он.
– Она не одна, – сказала я. – Поехали.
***
Прошло два месяца. Свекровь мне не звонит. Вадиму она звонит каждый вечер, и он выходит с телефоном на лестницу, хотя комнат у нас две.
По субботам он ездит к ней один. Возвращается к ночи и молчит до утра. Жанна приезжает по воскресеньям, как раньше. Квартира по-прежнему её, а продукты матери носит соцработник, которого оформил Вадим.
Варя на Новый год пришла к бабушке с тортом. Ей не открыли.
Операция по квоте назначена на двенадцатое февраля. Вадим взял на этот день отгул. Вернётся ли зрение, врач не обещает. Что свекровь скажет сыну, если не вернётся, я не знаю.
Может, и надо было отдать эти деньги.
Обои на Заречной чужие, шкаф хозяйский, кастрюли пока тоже. Правила мои. Вечером я запираю входную дверь на два оборота.
В моём доме двери закрывают.
