В субботу в шесть утра я поставила тесто на пироги, а в шесть вечера поняла, что за весь день ни разу не присела. Даже чай, налитый ещё до рассвета, так и стоял на подоконнике с молочной плёнкой по краю.
Каждую субботу я считала тарелки. Как бухгалтер. Восемь глубоких под суп, восемь мелких под горячее, восемь розеток под салат и две кружки с утятами для детей.
Кстати, бухгалтер я и есть: работаю на удалёнке на мебельную фабрику, сижу с ноутбуком у окна в нашем доме под Тверью. Может, поэтому родня мужа и решила, что я «всё равно дома».
Дом строил свёкор, Виктор Павлович. Строил долго, с любовью, сам клал печь, сам вырезал наличники с петухами. Он умер четыре года назад, и с тех пор свекровь, Тамара Ильинична, постановила: собираемся по субботам у Глеба, «как при папе». Как при папе, это значит все. Сама Тамара Ильинична, старший брат мужа Стас с женой Ларисой, их дети Тимофей и Ника, младшая сестра Нелли. И мы с Глебом, конечно.
А кто готовит? Угадайте с одного раза.
Я не жаловалась, честно. Мне правда нравилось, когда в доме пахнет сдобой и укропом, когда на плите что-то тихо булькает и стекло в окне запотевает. В первые годы я даже гордилась. Мне было двадцать четыре, когда я вышла за Глеба, и на свадьбу свекровь подарила мне тетрадь в зелёной картонной обложке. На первой странице перьевой ручкой было выведено «Рецепты.
В этой тетради было всё. Солянка с каперсами, пельмени, капустный пирог на кефире, холодец, который надо варить ровно семь часов. Почерк у Тамары Ильиничны учительский, ровный, с наклоном вправо. Она тридцать лет преподавала химию и до сих пор пишет так, будто ставит оценку. Только две последние страницы в тетради были склеены между собой, плотно, по самым краям. Я думала, что это варенье, и никогда их не трогала, боялась порвать.
В семь утра к калитке пришла Сметана. Это бездомная кошка, белая, с одним серым ухом, будто кто-то макнул его в пепел. Она появилась прошлой весной, тощая, с репьями в хвосте, и с тех пор приходит каждое утро. Я выношу ей творог в блюдце из-под чашки, она ест аккуратно и никогда не просит добавки.
– Кошку кормишь лучше, чем мужа, – как-то сказала свекровь, глядя на это блюдце в окно. Я тогда засмеялась. Мне казалось, что это шутка.
В ту субботу гости приехали к часу. Первым всегда влетает Стас, громкий, широкий, с порога тянет носом воздух.
– Алька, чем пахнет? Солянкой? Ну всё, я дома!
Лариса заходит следом, не отрываясь от телефона. Она парикмахер, у неё свой маленький салон в спальном районе, и телефон у неё в руке всегда, как продолжение ладони. Дети сразу бегут к телевизору. Нелли снимает кроссовки, вешает куртку и говорит своё дежурное «может, помочь?». Я отвечаю «да не надо», и мы обе знаем, что этим всё закончится.
Тамара Ильинична входит последней. Прямая спина, седой пучок, очки на цепочке. Она не здоровается с кухней, она её инспектирует. Поднимает крышку кастрюли, нюхает, пробует с моей же ложки.
– Соли маловато, Аля. Я всегда клала побольше, Глеб любит.
Глеб любит, как я кладу, но вслух он этого не говорит. Он вообще мало говорит при маме. Мой муж большой, добродушный, работает инженером на водоканале и умеет починить любой насос в области. А вот спорить с матерью он не умеет совсем. Когда ему неловко, он чешет затылок, и за эти одиннадцать лет я выучила этот жест наизусть.
Потом был обычный субботний конвейер. Солянка, пельмени, салат с печёной свёклой, пирог с капустой, морс в кувшине. Мужчины ушли в зал смотреть хоккей, Лариса сидела на диване с телефоном, свекровь рассказывала Нелли, что та опять неправильно одевается. Я носила, ставила, уносила, подкладывала. Между горячим и пирогом съела два пельменя стоя, у плиты.
И знаете, что самое странное? Мне никто не грубил. Все хвалили, Стас даже сказал «Алька, ты волшебница». Только к десяти вечера все разъехались, а в раковине и на столе осталась гора посуды, высотой почти до крана.
– Аль, ну ты завтра помоешь, не надрывайся, – сказал Глеб, зевая, и ушёл спать.
Завтра я помыть не могла. Завтра у меня был день рождения.
Я домыла в двадцать минут первого. Вытирала тарелки и думала о том, что завтра всё повторится, только гостей будет больше. Свекровь пригласила свою сестру, тётю Зину, с мужем, дядей Ромой. Десять человек. И торт. Конечно же, торт.
«Наполеон» я пекла в пять утра. Коржи надо раскатывать тонко, почти прозрачно, и выпекать по одному, так что я стояла у духовки, поспав всего пару часов.
Глеб подарил мне хризантемы. Жёлтые, крупные, в целлофане с наклейкой гипермаркета. Он поцеловал меня в макушку и сказал:
– Тридцать пять, Аль! Самый сок.
И пошёл за продуктами по списку, который я написала накануне. Это был, наверное, единственный его вклад в мой праздник. Хотя нет, ещё он купил свечки для торта. Цифры «3» и «5», синие.
Гости собрались к двум. Тётя Зина, полная, весёлая, в бусах, сразу обняла меня и сунула конверт. Дядя Рома пожал руку. Остальные пришли с пустыми руками, кроме Нелли, которая принесла маленький флакон духов, видно было, что купленный по дороге в переходе. Мне было приятно. Честно, приятно.
А потом я вынесла мусор.
У нас за теплицей стоят баки, и путь к ним идёт мимо старой яблони. Я шла с пакетом, а за теплицей, спиной ко мне, стояла Лариса и говорила с кем-то по телефону. Громко, с тем особым смехом, каким смеются, когда делятся чем-то удачным.
– Да не, к нам не надо, мы по выходным у Альки едим. И в будни заезжаем иногда, к ним же по пути. Алька всё равно дома сидит, ей не трудно. Зато я на продуктах тысяч пятнадцать в месяц экономлю, прикинь?
Я остановилась у яблони и стояла, пока пакет не начал резать пальцы. Лариса меня не видела. Она засмеялась ещё раз, сказала кому-то «ну давай, целую» и ушла в дом через заднюю дверь. А я выбросила мусор и пошла обратно.
Пятнадцать тысяч в месяц. Звучит странно, но первым делом я подумала не об обиде. Я подумала, что она посчитала. Она, оказывается, тоже считала, как и я свои тарелки.
За столом свекровь подняла рюмку с наливкой. Все притихли, потому что тосты Тамары Ильиничны всегда звучат как торжественная линейка первого сентября.
– За Алечку! Хорошую хозяйку я вырастила, хоть и не родила.
Все засмеялись. Тётя Зина захлопала в ладоши.
– Тамара, это ты её по своей тетрадке научила?
– А как же. Там всё, от мамы Дуси ещё. Аля у нас домашняя, ей это в радость. Она же больше ничего и не любит.
Я улыбнулась. Я правда улыбнулась, и мне до сих пор немного стыдно за эту улыбку. Потом Стас вытер губы салфеткой и спросил:
– Аль, а торт где?
И я пошла за тортом. Свечки «3» и «5» воткнула сама, сама же и зажгла. Ника помогла мне задуть. Ей семь, и она единственная, кто спросил, какое желание я загадала.
Я не сказала. Потому что в ту секунду я ничего не загадала, а просто подумала: «Я больше так не хочу».
Вечером, после того как уехали последние гости, мыть посуду я не стала. Ни одной ложки.
Вышла на крыльцо в куртке Глеба, села на ступеньку. Была уже почти полночь, пахло прелой листвой и дымом из соседской бани. Из темноты бесшумно пришла Сметана, понюхала мою руку и села рядом, не прижимаясь, как будто просто составила компанию. Я смотрела на её серое ухо и думала, сколько лет я вот так, как эта кошка, приходила туда, где кормят, только наоборот. Я приходила туда, где надо кормить.
Когда я легла, Глеб ещё не спал, листал что-то в телефоне.
– Глеб, с понедельника я готовлю на двоих. На тебя и на себя.
Он повернулся, посмотрел на меня с улыбкой, как на ребёнка, который объявил, что уходит из дома в Африку.
– А Стас с Ларкой?
– А Стас с Ларкой взрослые. У них есть кухня. Я видела, у них там даже индукционная плита.
– А суббота?
– И в субботу.
Он хмыкнул, почесал затылок, хотя лежал на подушке, и это было довольно смешно.
– Ну ты даёшь, Аль.
– Увидишь, – ответила я и выключила лампу.
А посуду, кстати, утром помыл он. Молча, долго, с таким видом, будто разгружал вагон. Я сидела за ноутбуком и сводила квартальный баланс. И впервые за много лет не встала, чтобы показать ему, куда ставить сковородку.
В понедельник я работала до шести, потом сделала себе бутерброд с сыром и заварила чай с чабрецом. Сидела, пила и смотрела на часы.
В девятнадцать десять у калитки посигналила машина Стаса.
Я знала, что так будет. Понедельник у них «по пути»: Стас работает на стройке в нашем посёлке, Лариса забирает детей с продлёнки, и они заезжают к нам поужинать перед тем, как ехать в город. Так было уже года три. Я никогда не спрашивала, почему не наоборот, почему никто ни разу не позвал нас поужинать к ним.
– Аль, привет! Чем кормишь? – Стас скинул ботинки и пошёл прямиком на кухню.
– Ничем. У меня чай с чабрецом. Хочешь?
Он засмеялся. Лариса тоже засмеялась, решив, что это шутка ко вчерашнему дню рождения, что-то вроде «именинница отдыхает». Тимофей с Никой уже включили телевизор. А потом Стас открыл холодильник.
Я знаю, что он там увидел. Пакет кефира, кусок сыра, два зелёных яблока, баночку горчицы и гречку в маленькой кастрюльке, накрытую блюдцем. Он стоял перед открытой дверцей довольно долго, холодильник начал пищать, требуя закрыть.
– Аль, ты чё, серьёзно?
– Серьёзно.
– А почему?
Я могла бы сказать про пятнадцать тысяч. Могла бы пересказать тост. Я поставила кружку и сказала просто:
– Потому что не хочу.
И знаете что? Оказалось, это самое сложное объяснение на свете. Его невозможно оспорить, но и принять почему-то тоже невозможно.
Лариса перестала улыбаться. Она посмотрела на меня так, будто я сломала ей фен посреди стрижки.
– Ну ты могла бы предупредить. Мы детей не кормили, думали, у вас поедим.
А вот тут я встала. Дети при чём? Дети ни при чём. Я сделала Тимофею и Нике по два бутерброда, с маслом и с сыром, налила какао, достала печенье. Ника спросила:
– Тётя Аля, а ты теперь всегда будешь бутерброды делать?
Я сказала, что для неё всегда, а для её папы посмотрим. Она хихикнула и посмотрела на отца с таким интересом, будто он вдруг стал героем мультика.
Глеб приехал в девятнадцать сорок. Увидел брата на кухне, пустую плиту, жену с чашкой, и всё понял. Почесал затылок. Почесал ещё раз.
– Ну, Аля решила отдохнуть, – сказал он, ни на кого не глядя.
Они уехали минут через пятнадцать. Стас громко хлопнул калиткой. Через полчаса в семейном чате «Воронины», где обычно кидают открытки с котиками и фото солений, появилось сообщение Ларисы: «Алевтина у нас объявила забастовку, кто в курсе почему?» Нелли поставила знак вопроса. Тётя Зина прислала смеющийся смайлик, а потом удалила.
И последней написала Тамара Ильинична. Всего три слова: «Глеб, позвони мне».
Глеб ушёл звонить в комнату. Вернулся красный, и сказал только:
– Мама расстроилась.
Больше ничего. Я не спрашивала. Мне почему-то было спокойно, как бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку, ставишь её на землю и ещё не знаешь, что будешь делать дальше.
Во вторник свекровь позвонила мне сама, в восемь пятнадцать утра. У меня как раз начиналась планёрка в видеосвязи, и я вышла с телефоном в сени, где всегда холодно и пахнет яблоками.
– Алевтина, что это за фокусы?
Полным именем она меня называет, только когда ставит двойку.
– Это не фокусы, Тамара Ильинична. Я просто больше не готовлю на всех.
– Мальчики голодные уехали!
– Мальчикам сорок один и тридцать восемь.
В трубке стало тихо. Потом я услышала знакомый звук, сухое – тук-тук-тук». Это она стучит ногтем по столу, когда сердится, у неё длинный крепкий ноготь на указательном пальце, и этот стук я узнала бы из тысячи.
– Я тридцать лет кормила эту семью. Свекровь мою, мужа, детей, всю родню на праздники. И никогда не жаловалась. Слышишь? Никогда.
– Слышу.
– Это у вас сейчас такое поколение. Всё вам трудно.
Я хотела ответить. Правда хотела, у меня была целая речь заготовлена ещё ночью, про субботы, про посуду, про запястье с ожогом. Но вместо этого спросила то, о чём даже не думала заранее.
– А вам было не трудно?
Тук. Тук. И тишина.
– У меня планёрка, – сказала она вдруг совсем другим голосом, хотя планёрка была у меня, и положила трубку.
Вечером Стас с семьёй приехали снова. Я думаю, это была проверка, этакая разведка боем. Ларисе якобы надо было задержаться в салоне, и Стас привёз детей, а сам встал в дверях, скрестив руки, с видом человека, пришедшего забрать долг. Глеб в этот раз приехал раньше, видно, отпросился. И решил спасать ситуацию сам.
В морозилке у нас лежал фарш. Глеб вынул его, разморозил в микроволновке до состояния подмёрзшего пластилина, налепил что-то похожее на котлеты и бросил на сковородку без масла. Я сидела в зале с ноутбуком и слушала, как на кухне сначала шипит, потом трещит, потом наступает подозрительная тишина. Потом закричал датчик дыма.
Ника смеялась так, что икала. Тимофей, ему двенадцать, снимал на телефон, как его дядя машет полотенцем под потолком. Стас открыл окно и сказал в сторону зала:
– Аль, ну хватит уже, а? Видишь, он не умеет.
А я и правда видела. Видела, что мой муж стоит посреди кухни в дыму, с полотенцем в руке, и выглядит растерянным, как первоклассник. И мне стало его жалко. Очень жалко, до того, что я почти встала. Но не встала.
– Глеб, открой форточку пошире и сними сковородку с огня, – сказала я из зала. – Котлеты надо жаритьна масле. И фарш до конца разморозить.
– Аль, ну приготовь, а?
– Нет. Но я тебе расскажу как.
И рассказала. Через дверь, не вставая с дивана. Он сделал вторую партию, кривую, но съедобную. Дети съели. Стас тоже съел, хотя и бурчал. Я поела гречки.
А поздно вечером случилось то, что я до сих пор не могу объяснить. Как будто кто-то нарочно подтолкнул.
Глеб ушёл спать, а я отмачивала его сковородку после котлет. Налила горячей воды с содой в большой таз и поставила прямо на стол, потому что раковина была занята кастрюлей. Сверху, на полке, стояла та самая зелёная тетрадь с рецептами. Я подумала: « Уберу её в ящик. Подальше. Она мне пока не нужна». Потянулась, задела локтем банку с прищепками, банка качнулась. И тетрадь соскользнула с полки прямо в таз.
Я выхватила её почти сразу, но было поздно. Картонная обложка набухла, чернила на первой странице поплыли, и надпись «Рецепты» стала похожа на синее облако. Я положила тетрадь на полотенце, включила фен и стала сушить, страницу за страницей, ругая себя последними словами.
В среду в восемь утра у калитки остановилось такси.
Я увидела из окна, как Тамара Ильинична выходит, прямая, в своём сером пальто, и водитель вытаскивает из багажника сумки. Две, три, четыре. Огромные, клетчатые, такие, с какими в девяностые ездили на рынок. Из одной торчал кочан капусты, из другой пучок укропа.
Сметана, которая как раз доедала творог у калитки, юркнула под крыльцо.
Свекровь вошла, не постучав. Поставила сумки на пол кухни, сняла пальто, надела мой фартук. Сделала всё это молча, деловито, словно пришла на урок в чужой класс, где учительница заболела.
– Раз ты не можешь, я сама. Сегодня Покров, положено пироги. Все придут к шести, я написала.
– Доброе утро, Тамара Ильинична.
– Доброе, – сказала она, не оборачиваясь, и включила воду.
Я предложила помочь. Один раз, честно, искренне, потому что мне было не по себе смотреть, как пожилой человек ворочает в моей кухне пятилитровую кастрюлю. Она не ответила, только махнула рукой: иди, мол, работай, раз ты у нас занятая. Я ушла за ноутбук, в зал, откуда было видно кухню через открытую дверь.
И смотрела весь день. Работала и смотрела.
Она сварила борщ на говяжьей косточке. Налепила котлет, настоящих, с размоченным в молоке батоном. Испекла капустный пирог, тот самый, на кефире, и пирог с яблоками из нашего же сада, за которыми сама сходила к яблоне. Сварила компот. Нарезала винегрет. К обеду она перестала напевать. К трём часам начала прижимать ладонь к пояснице. К пяти лицо у неё стало серым, как её пальто, а пучок на затылке растрепался, и она уже не поправляла его.
Но не присела ни разу. Ни разу, понимаете?
В шесть все приехали. Стас обнял мать и сказал:
– Мам, как раньше!
Лариса сфотографировала пирог и, кажется, куда-то отправила. Дети ели котлеты руками. Нелли сидела тихо, поглядывая то на мать, то на меня. Глеб ел молча и чесал затылок между ложками, а я сидела рядом с ним и ела борщ, свою тарелку, и он был очень вкусный. Это правда. Она готовит лучше меня.
Тамара Ильинична не садилась. Подкладывала, наливала, уносила. Один раз, проходя мимо меня с кувшином компота, она пошатнулась, и я успела подхватить кувшин. Она посмотрела на меня. Ничего не сказала. Пошла дальше.
К половине десятого все разъехались. Стас забрал в контейнере оставшиеся котлеты, «на завтра на обед». Лариса чмокнула свекровь в щёку и сказала:
– Тамара Ильинична, вы лучшая.
Нелли задержалась в дверях, хотела, кажется, что-то сказать, но Стас посигналил, и она ушла.
А свекровь встала к раковине.
– Мам, оставь, я помою, – сказал Глеб.
– Иди спать. У тебя завтра работа.
Он постоял, почесал затылок и ушёл. А я взяла полотенце и встала рядом. Она мыла, я вытирала. Мы долго ничего не говорили. Только вода шумела и тарелки стукались друг о друга. Я считала их по привычке и сбилась где-то на сороковой.
Глеб, оказывается, не ушёл спать. Он стоял в дверях кухни в домашних штанах и улыбался с явным облегчением.
– Мам, спасибо. Ну и отлично. Мир, да, Аль?
И вот тут, наверное, всё могло бы закончиться. Я бы вздохнула. Кивнула бы. В субботу в шесть утра поставила бы тесто, и следующие тридцать лет я тоже никогда бы не жаловалась.
Тамара Ильинична посмотрела на него, на меня. И сама, медленно, одним пальцем, набрала в чат «Воронины» сообщение. Я видела каждую букву.
«В субботу у Али не собираемся. Собираемся у меня. Каждый несёт одно блюдо. Кто не несёт, тот моет посуду. За всех».
Стас ответил через минуту: «Мам, ты чего?» Лариса прислала три вопросительных знака. Нелли написала одно слово: «Наконец-то». А тётя Зина, ей шестьдесят восемь, прислала фотографию своей кастрюли с подписью: «Я принесу голубцы, мне не сложно, но посуду пусть моет Ромка».
Тамара Ильинична засмеялась. Хрипло, сквозь нос. И тут же сказала Глебу строгим голосом, уже почти своим:
– А ты принесёшь хлеб. Картошку тебе доверять нельзя, ты её сожжёшь.
В субботу я проснулась в шесть утра. Сама, без будильника, по привычке, которую за одиннадцать лет не выбьешь за одну неделю. За окном шёл мелкий дождь, по стеклу ползли капли, и в голове тут же, как по команде, всплыло: тесто, капуста, пельмени, восемь глубоких тарелок.
Я полежала минуту. Потом повернулась на другой бок и уснула до девяти.
Когда спустилась, на кухне пахло подгоревшим хлебом. Глеб стоял у тостера, растерянно разглядывая два чёрных квадратика, и чесал затылок. Увидел меня, засмеялся.
– Я учусь. Медленно, но учусь.
– Ты хлеб на сегодня купил?
– Два батона и бородинский. Мама сказала, если забуду, мою за всех.
К маме мы поехали к двум. Квартира у Тамары Ильиничны в старой пятиэтажке на Пролетарке, маленькая, с узкой кухней, где вдвоём не развернуться, поэтому стол поставили в комнате, раздвинув его до упора. Каждый принёс что-то своё. Лариса купила в супермаркете салат «Цезарь» в пластиковом корытце и немного стеснялась, перекладывая его в хрустальную вазочку. Стас притащил шашлык из ларька у вокзала, жёсткий, но горячий. Нелли испекла маффины. Все, как один, провалились посередине, и она чуть не плакала, а потом Ника сказала, что это «маффины-кратеры, как на Луне», и их съели первыми.
Тётя Зина принесла голубцы. Целую кастрюлю, на всех и ещё на завтра. Тамара Ильинична не принесла ничего. Она была хозяйкой, и ей по новым правилам полагалось одно: сидеть.
И она сидела. Во главе стола, в синей кофте, с очками на цепочке. Пару раз порывалась вскочить, подложить Стасу, но Нелли клала руку ей на локоть, и она садилась обратно, смущённо, как школьница, которую поймали с телефоном на уроке.
Кстати, посуду в итоге мыл Стас. Он единственный пришёл без блюда, потому что шашлык, как выяснила Лариса, купил на деньги из её кошелька. Он стоял у раковины в мамином фартуке в горошек, громко возмущался и ронял вилки, а Тимофей снимал это на телефон с таким счастливым лицом, какого я у него ещё не видела. Тридцать семь тарелок, сообщил Стас из кухни. Мы с Ларисой переглянулись. Я не знаю, кто из нас засмеялся первой.
Домой мы вернулись затемно. У калитки на мокром столбике сидела Сметана, нахохлившаяся, с прилипшим к шерсти жёлтым берёзовым листом. Я вынесла ей творог. Она поела, как всегда, аккуратно, а потом вдруг сделала то, чего за полтора года не делала ни разу: потёрлась серым ухом о мою ладонь и пошла за мной на крыльцо.
Тарелки я больше не считаю. Ни глубокие, ни мелкие, ни кружки с утятами.
