В воскресенье утром я, как всегда, сидела над кассовыми лентами. Олег смеялся надо мной двадцать лет: в магазине давно стоит программа, всё считается само, а я по старинке беру в субботу вечером рулончики чеков из трёх точек, приношу домой в пакете из-под гречки и в воскресенье, с кофе, сверяю. Привычка с девяностых, когда мы торговали гвоздями и шпаклёвкой с одного контейнера на строительном рынке и я каждую копейку записывала в амбарную книгу с зелёной обложкой. Книга, кстати, до сих пор лежит у меня в шкафу, между альбомом со свадебными фотографиями и папкой с Денискиными грамотами.
— Галя, — сказал Олег, появляясь в дверях кухни.
Он был уже одет. Не по-домашнему — в новых джинсах, в рубашке, которую я не покупала. Голубая, в тонкую полоску, хорошего хлопка. Я тогда ещё отметила про себя: откуда? И тут же забыла, потому что сверяла кассу второго магазина, где опять не сходилось на триста двенадцать рублей.
— Галя, нам надо поговорить.
— Говори. Я слушаю.
— Отложи ты эти бумажки.
Я отложила. Сняла очки. Он сел напротив, на табуретку, на которой обычно сидит наш кот Бухгалтер — рыжий, толстый, получивший имя за то, что любил спать на кассовых лентах. Бухгалтер недовольно спрыгнул и ушёл в коридор.
Олег смотрел не на меня, а на сахарницу. Сахарница была старая, хрустальная, ещё от его мамы.
— Я тебе сейчас скажу одну вещь, — начал он. — Только ты не кричи. Мы взрослые люди.
— Я разве когда-нибудь кричала?
— Нет. Вот и сейчас не надо.
Он помолчал. Покрутил сахарницу на столе.
— Есть один человек. Женщина. Мы… в общем, это серьёзно. Это не просто так, Галь. Это не интрижка.
Я сидела и смотрела на его руки. На обручальное кольцо, которое он так и не снял, хотя пальцы за тридцать лет располнели и кольцо врезалось в кожу. На пятнышко от зелёнки на запястье — порезался неделю назад о жесть, когда помогал разгружать фуру.
— То есть ты её любишь, — сказала я. Не спросила. Сказала.
— Да, я полюбил другую, — признался Олег. И сразу заторопился, будто боялся, что я его перебью: — Но разводиться мы с тобой не будем, сама понимаешь. Бизнес… Три магазина, склад, кредиты, поставщики. Если сейчас начать делить — всё рухнет. Денис тоже в деле, ему это зачем? Нет, я всё продумал. Мы живём как жили. Дом твой, всё как было. Ты в магазинах — как была. Я просто… по выходным буду не здесь. Иногда — и в будни. Ты же умная женщина, Галя. Ты понимаешь.
Я молчала.
На плите тихо закипал чайник. Где-то за стеной у соседей играло радио, передавали прогноз: в среду похолодание до минус трёх. Я почему-то запомнила это — минус три в среду.
— Сколько ей лет? — спросила я наконец.
Олег поморщился.
— Какая разница.
— Мне — есть разница.
— Тридцать четыре.
— Как зовут?
— Галя, ну зачем…
— Как зовут, Олег?
— Кристина.
Кристина. Я перебрала в голове всех Кристин, которых знала. Кристина — продавщица в третьем магазине, но ей двадцать. Кристина — дочка моей двоюродной сестры, но она в Питере. Кристина…
— Дизайнер, — сказал Олег, будто прочитал мои мысли. — Помнишь, мы летом делали проект для отдела плитки? Ну, выставочные стенды, подсветка. Вот она делала.
Я вспомнила. Высокая, светловолосая, в широких брюках и с папкой эскизов под мышкой. Она тогда очень хвалила наш кофе в подсобке и говорила, что у нас «уютная семейная атмосфера».
— Понятно, — сказала я.
— Галь, ты только не думай, что я тебя бросаю. Я не бросаю. Я тебя уважаю. Ты мне как… как родной человек. Мы столько вместе прошли. Но я тоже живой. Мне пятьдесят четыре, и я хочу… ну, пожить, что ли.
Чайник засвистел. Я встала, выключила его. Налила себе в чашку кипятка — забыла положить заварку, так и стояла с пустым кипятком.
— А если я захочу развестись? — спросила я, не оборачиваясь.
Олег вздохнул тяжело, как вздыхают, когда ребёнок спрашивает глупость.
— Галя. Ну подумай головой. Мы с тобой тридцать лет строили. Если делить — это суды, это аресты счетов, поставщики разбегутся, банк кредит отзовёт. Ты потеряешь всё. И я потеряю. И Денис. Кому от этого лучше? Кристине? Так ей вообще ничего от бизнеса не надо, она сама зарабатывает.
Он встал, подошёл ко мне сзади и положил руку на плечо. Тяжёлую, тёплую, знакомую.
— Давай без глупостей, ладно? Всё останется как было. Просто… немножко по-другому.
Он ушёл в одиннадцать. Я слышала, как завелась во дворе его машина. А я так и стояла у плиты с чашкой кипятка, пока она не остыла.
***
Вечером ко мне приехала Тамара.
Тамара — моя подруга со школы. Мы с ней сидели за одной партой с пятого по десятый класс, потом разошлись, потом снова сошлись, когда у обеих родились сыновья с разницей в месяц. Она двадцать лет проработала секретарём у нотариуса, потом нотариус ушёл на пенсию, а Тамара осталась в той же конторе — уже у его преемника, принимает документы и знает про чужие семьи столько, что ей можно книги писать.
Она приехала с тортом «Птичье молоко» и с бутылкой коньяка, которую поставила на стол со стуком.
— Рассказывай.
Я рассказала. Всё, слово в слово. Про рубашку в полоску, про Кристину, про «разводиться не будем, бизнес». Тамара слушала молча, только один раз фыркнула — на словах «я тебя уважаю».
Когда я закончила, она отрезала себе кусок торта, долго его ела, а потом спросила:
— Галь. А на кого у вас фирма записана?
— В смысле?
— В прямом. Магазины ваши. Это же ООО? Кто учредитель?
Я задумалась. Я, честно говоря, об этом давно не вспоминала. Олег всегда занимался бумагами, банками, налоговой. Я занималась товаром, кассой, продавцами. Так повелось ещё с контейнера.
— Олег, наверное. Он же директор.
— Директор — это должность, — сказала Тамара терпеливо, как объясняла, наверное, сотням клиентов. — Директор — это кого наняли руководить. А учредитель — это хозяин. Участник общества. Это разные вещи. Можно быть директором и не иметь ни одной доли. А можно иметь сто процентов и в офис не ходить.
— Подожди, — сказала я медленно.
Я вдруг вспомнила. Десять… нет, четырнадцать лет назад. Две тысячи двенадцатый год. У Олега тогда был компаньон, Сергей Тихонов, они вместе открывали второй магазин. А потом Тихонов исчез, оставив долги, и на Олега начали давить какие-то люди, судиться, требовать. И Олег пришёл домой белый, как мел, и сказал: «Галя, надо срочно переписать фирму на тебя. Чтобы с меня взять было нечего. Это формальность, ты ничего не делай, просто подпиши».
И я подписала. У нотариуса, в той самой конторе, где работала Тамара.
— Тамара, — сказала я. — Тамара, а ведь фирма на мне.
Тамара перестала жевать.
— Как на тебе?
— В двенадцатом году. Когда Тихонов сбежал. Олег переписал свою долю на меня. Все сто процентов. Я подписывала у вас в конторе, ты тогда ещё в отпуске была, помнишь? Я тебе потом рассказывала.
Тамара положила вилку.
— И обратно он не переоформлял?
— Не знаю. Я никогда не спрашивала. Он сказал — формальность. Потом всё уладилось, и мы про это забыли.
— Он-то, может, и не забыл, — сказала Тамара. — Галь, это очень легко проверить. Выписка из реестра юрлиц. Любой может заказать на сайте налоговой, бесплатно, за пять минут. Там всё видно: кто директор, кто участник, какая доля.
Она достала телефон, нашла сайт. Мы вбили название — ООО «Стройдвор». И через минуту я смотрела на экран, на скачанный документ, и читала строчку за строчкой, не веря своим глазам.
Генеральный директор: Сомов Олег Викторович.
Участник: Сомова Галина Петровна. Размер доли: сто процентов.
Тамара откинулась на спинку стула и засмеялась. Нехорошо засмеялась, зло.
— Ну, Олег Викторович. «Разводиться не будем, бизнес». Конечно, не будем. Разведёшься — так жена и вспомнит, чья фирма.
— Подожди, — сказала я. — Но ведь это всё равно общее. Мы в браке. Совместно нажитое. Если делить — он получит половину?
— Половину стоимости — может, и потребует. Через суд. Доля, купленная или полученная в браке, — общее имущество, даже если записана на одного. Но это долго, это оценка, это экспертиза. А пока суд да дело — хозяйка ты. Ты решаешь, кто директор. Ты можешь его снять одним решением. Сама. Без собраний, без голосований — ты же единственный участник. Только у нотариуса удостоверить надо.
Я сидела и смотрела на экран телефона. На свою фамилию. На цифру «сто».
— Я не хочу его снимать, — сказала я тихо. — Тамара, он тридцать лет этим жил. Он знает поставщиков, банки… Я не хочу его уничтожать.
Тамара посмотрела на меня долго.
— Галь. Ты добрая. Это хорошо. Но ты сначала узнай, что он там делает. Вот тебе мой совет. Ничего пока не делай. Ничего ему не говори. Сходи в магазины, посмотри бумаги. Платежи посмотри, договоры. Ты же у нас бухгалтер со стажем. — Она кивнула на кассовые ленты, которые так и лежали на краю стола. — Сверь кассу.
***
Сверять кассу я начала в понедельник.
У меня был доступ к программе — ещё с тех времён, как я сама вела учёт. Логин, пароль, всё на бумажке в кошельке. Просто последние годы я туда не лазила — Олег говорил, там всё сложно, бухгалтерия на аутсорсе, мне не надо голову забивать.
В понедельник вечером, когда в офисе над первым магазином никого не было, я села за компьютер в бухгалтерии. Бухгалтер — настоящий, не кот — Людмила Ивановна, приходящая, работала у нас по вторникам и четвергам.
Я открыла выписки по расчётному счёту за последние полгода.
Сначала всё было как обычно. Поставщики — плитка, краски, сантехника. Аренда склада. Зарплаты. Налоги. Кредит.
А потом я увидела.
Июнь: «ИП Ветрова К. А. — оплата по договору на дизайн-проект. 380 000».
Июль: «ИП Ветрова К. А. — дизайн-проект, этап 2. 420 000».
Август: «ИП Ветрова К. А. — авторский надзор. 290 000».
Сентябрь: «ИП Ветрова К. А. — разработка концепции нового магазина. 650 000».
Октябрь: «ИП Ветрова К. А. — аванс. 500 000».
Я сидела и смотрела на цифры. Сложила их на калькуляторе — на том самом, старом, с крупными кнопками, который стоит у Людмилы Ивановны на столе. Два миллиона двести сорок тысяч.
Дизайн-проект. Выставочные стенды для отдела плитки. Я эти стенды видела. Три стойки с подсветкой и две перегородки из гипсокартона. Красивые, ничего не скажу. Но я сама знала, сколько стоит гипсокартон, — мы им торгуем.
И нового магазина у нас не было. Никакой концепции. Никто мне о новом магазине ничего не говорил.
Я сфотографировала экран на телефон. Потом закрыла программу, выключила компьютер, погасила свет. И долго сидела в темноте в пустом офисе, слушая, как гудит внизу холодильник с напитками у кассы.
***
Во вторник я приехала в офис рано. Специально. Олег обычно приезжал к десяти, а я пришла в восемь, сказала охраннику Михалычу, что забыла очки, и поднялась наверх.
Дверь в Олегов кабинет была приоткрыта. И оттуда доносился его голос.
Он был уже там. Раньше меня. Видимо, ночевал не дома — я, правда, уже и не спрашивала, где он ночует.
Я остановилась в коридоре. Сама не знаю, зачем. Не собиралась подслушивать. Просто ноги не пошли дальше.
— Кристин, ну потерпи, — говорил Олег. Голос был мягкий, такого голоса я у него не слышала лет пятнадцать. — Ну что ты как маленькая. Я же сказал — до весны. … Нет, раньше нельзя. Мне надо ещё вывести оборотку, понимаешь? Если я сейчас подам на развод, она начнёт копаться, а там всё на ней. … Да, на ней. Я тебе говорил. В двенадцатом году переписал, дурак был. … Нет, она не помнит. Она вообще ничего не помнит, кроме своих чеков. … Да вот так. Весной закроем через твоё ИП ещё пару «проектов», я заберу склад на себя через фирму брата, а потом разведусь — и пусть ей остаются три магазина с пустыми полками и кредит. Пусть делит долги. … Ну, я же не зверь, квартиру ей оставлю. Однушку мамину.
Я стояла в коридоре и держалась за стену.
Квартиру. Однушку. Мамину. Ту, в которой его мама прожила сорок лет и в которой уже пять лет никто не живёт, потому что там капает с потолка и отваливается плитка в ванной.
— Всё, целую, — сказал Олег. — Вечером заеду. Купи того вина, которое тебе понравилось.
Я развернулась и тихо пошла к лестнице. Спустилась на первый этаж. Михалыч посмотрел на меня из своей будки:
— Галина Петровна, нашли очки?
— Нашла, — сказала я. — Михалыч, а ты сам-то давно у нас работаешь?
— Да уж лет двенадцать.
— Двенадцать… — Я кивнула. — Хорошо, Михалыч. Спасибо тебе.
Он посмотрел на меня удивлённо. Я вышла на улицу. Было холодно. Я и не заметила, как наступила та самая среда — нет, вторник, но всё равно минус три, и пар шёл изо рта, и на лужах у входа был тонкий лёд, по которому я шла и не чувствовала ног.
***
Я позвонила Тамаре из машины.
— Тамар. Ты была права. Мне нужен твой нотариус. И юрист хороший, по разводам и по фирмам. Срочно.
Тамара помолчала одну секунду.
— Приезжай к двенадцати. Я всё организую.
Нотариуса звали Алексей Борисович. Молодой, лет сорока, в очках без оправы, очень спокойный. Юриста Тамара привела свою, давнюю знакомую — Нину Аркадьевну, маленькую женщину в огромном вязаном кардигане и с голосом, как у учительницы младших классов.
Я показала им всё. Выписку из реестра. Фотографии экрана с платежами. Пересказала разговор, который слышала утром, — дословно, насколько смогла.
Нина Аркадьевна слушала, кивала, что-то записывала в блокнот.
— Значит, так, — сказала она, когда я закончила. — Говорю просто, без терминов. Первое: вы единственный хозяин фирмы. Это значит, вы можете принять решение сменить директора. Сегодня же. Алексей Борисович удостоверит, через несколько дней изменения будут в реестре. С этого момента ваш муж не сможет подписать ни одной бумажки от имени фирмы, ни одного платежа провести.
— А доступ к счёту? Банк?
— Банку мы сообщим сразу, как только решение будет удостоверено. Новый директор — вы или тот, кого назначите, — меняет подписи, ключи, пароли. — Она постучала карандашом по фотографии с платежами. — Второе. Вот это. Два с лишним миллиона на ИП его… знакомой. Если это фиктивные услуги — а судя по тому, что вы рассказали, так и есть — это вывод денег из фирмы. Фирма может потребовать их вернуть. Директор, который действовал против интересов общества, отвечает своим имуществом.
— А при разводе?
— При разводе он вправе претендовать на половину стоимости доли, это правда, — спокойно сказала Нина Аркадьевна. — Доля получена в браке, значит, общая. Тут я вам врать не буду. Но суд учтёт и то, что он сам выводил из фирмы, и то, на что он тратил общие деньги без вашего согласия. Деньги, потраченные не на нужды семьи, а на постороннюю женщину, — это аргумент. Сильный аргумент. Так что «оставлю ей однушку мамину» у него вряд ли получится.
Я сидела и смотрела в окно. За окном падал первый снег — мелкий, сухой, ещё не настоящий.
— Галина Петровна, — мягко сказал Алексей Борисович. — Вам не обязательно делать всё сегодня. Вы можете подумать.
— Нет, — сказала я. — Я тридцать лет думала. Хватит.
***
Самым трудным оказался вечер того же дня.
Олег приехал домой в семь — неожиданно, обычно в будни он теперь «задерживался на складе». Вошёл, разулся, принюхался.
— Котлеты?
— Котлеты.
— С пюре?
— С пюре.
Он сел за стол и ел так, как ел всегда, — быстро, наклонившись над тарелкой, отламывая хлеб большими кусками. Я сидела напротив и смотрела, как он ест. Тридцать лет я смотрела, как он ест. Знала, что сначала он съест котлету, потом пюре, потом вымакает хлебом подливку и скажет: «Ох, Галька, ну ты даёшь». Он так и сделал. Вымакал. Сказал.
А потом вдруг спросил, как бы между прочим, глядя в чашку с чаем:
— Ты вчера в офисе была? Михалыч говорит, ты вечером заезжала.
Михалыч. Двенадцать лет у нас работает. А докладывает, значит, Олегу.
— Заезжала, — сказала я ровно. — Кассу второго магазина сверить. Опять триста рублей не сходится. Хотела в программе посмотреть, чей чек.
— И как, посмотрела?
— Да ну её, твою программу. Ничего там не поняла. Всё на английском каком-то, кнопки мелкие. Плюнула и уехала.
Он посмотрел на меня поверх чашки. Долго, пристально. Я выдержала. Пила свой чай и думала о том, что надо будет завтра купить хлеба и корм для Бухгалтера.
— Ну и правильно, — сказал наконец Олег и отставил чашку. — Не лезь ты туда. Там Людмила Ивановна всё ведёт. Зачем тебе голову забивать.
— Незачем, — согласилась я.
Он ушёл в комнату смотреть футбол. А я мыла посуду, и руки у меня в горячей воде были совершенно холодные. Я мыла его тарелку и думала: вот так, значит. Тридцать лет ты меня знал и решил, что меня можно обмануть одной фразой про кнопки. И ведь правда можно было. Ещё неделю назад — можно было.
В ту ночь он спал дома. Храпел, как всегда, на левом боку. А я лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря покачивалась тень от ветки тополя, и считала. Не овец — платежи. Триста восемьдесят. Четыреста двадцать. Двести девяносто. Шестьсот пятьдесят. Пятьсот.
***
Директором я назначила себя. Тамара предлагала нанять кого-нибудь, но я сказала: нет. Я эти магазины начинала с контейнера и амбарной книги. Я знаю каждого поставщика по имени и каждого продавца по детям. Справлюсь.
Решение удостоверили в среду. В пятницу пришла выписка с изменениями. В пятницу же днём я поехала в банк — новые подписи, новые ключи к счёту.
Олег узнал в понедельник. Ему пришла смс из банка — что доступ к счёту заблокирован. Он позвонил в банк, ему вежливо объяснили, что право подписи у него больше нет.
Он приехал домой в два часа дня. Я была на кухне — сверяла кассу.
— Ты что сделала? — Он стоял в дверях, красный, задыхающийся, в той самой голубой рубашке в полоску. — Ты что, с ума сошла? Ты понимаешь, что ты натворила? У меня в среду оплата поставщику! У меня…
— У тебя, Олег, ничего нет, — сказала я. — Ни поставщиков, ни оплат. Ты больше не директор.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Я единственный участник. Ты сам меня им сделал. В двенадцатом году. Помнишь? «Формальность, просто подпиши».
Он замолчал. Посмотрел на меня так, будто увидел впервые.
— Ты… ты откуда знаешь? Ты же не помнила…
— Я много чего не помнила, — сказала я, снимая очки. — Я помню, например, только свои чеки. Так ведь? Я ничего не помню, кроме своих чеков. Ты так сказал Кристине?
Он побледнел. Не покраснел — побледнел, весь, до губ.
— Ты подслушивала?
— Ты говорил очень громко, Олег. В пустом офисе, в восемь утра. Надо было закрывать дверь.
Он сел на табуретку. На ту самую, на которой сидел неделю назад, когда говорил мне про любовь и бизнес. Бухгалтер, который опять на ней дремал, снова спрыгнул и обиженно ушёл.
— Галь, — сказал Олег другим голосом. Тихим. — Галь, ну ты чего. Ну мало ли что я там наговорил. Это же… это слова. Я Кристине голову морочил, чтобы она не дёргалась. Я бы никогда…
— Два миллиона двести сорок тысяч, — сказала я. — Это тоже слова?
Он не ответил.
— Это за пять месяцев, — продолжила я. — На ИП Ветровой К. А. За дизайн несуществующего магазина. Я сверила кассу, Олег. Как ты всегда смеялся — по старинке. Вот и пригодилась моя старинка.
— Я верну, — сказал он быстро. — Галя, я всё верну. Это… это была ошибка. Кристина сама предлагала, я не хотел…
— Вернёшь, — кивнула я. — Конечно, вернёшь. Нина Аркадьевна, мой юрист, тебе всё объяснит. По закону директор отвечает за то, что вывел из фирмы. Своим имуществом. Машиной, например. Лодкой. Гаражом, который ты на брата записал в прошлом году, — это тоже, кстати, можно оспорить, если он куплен на общие деньги.
Олег смотрел на меня и не мог сказать ни слова.
— А теперь собери, пожалуйста, вещи, — сказала я. — Я развожусь с тобой, Олег. Дети у нас взрослые, так что если ты согласишься — нас разведёт ЗАГС через месяц, подадим заявление вдвоём. Не согласишься — разведёт суд, Нина Аркадьевна уже готовит иск. А имущество делить будем в суде в любом случае. Как ты и не хотел.
***
Во вторник я впервые за много лет пришла в офис не «сверить кассу», а работать.
Михалыч встал мне навстречу из своей будки. Видно было, что ему уже всё рассказали.
— Галина Петровна… доброе утро.
— Доброе, Михалыч. — Я остановилась у турникета. — Ты мне скажи честно. Олег Викторович просил тебя ему докладывать, когда я приезжаю?
Михалыч покраснел, как мальчишка, и уставился в пол.
— Просил, — сказал он. — Говорил, вы, мол, нервная стали, надо приглядывать, мало ли что. Я думал… Галина Петровна, я ж не со зла.
— Я знаю, что не со зла. Ты двенадцать лет на нас работаешь, ты хороший человек. Но с сегодняшнего дня докладываешь только мне. Договорились?
— Договорились, — выдохнул он и вдруг улыбнулся. — Вы, Галина Петровна, не переживайте. Мы тут все за вас.
Людмила Ивановна, бухгалтер, приехала к десяти — я попросила её выйти не в свой день. Она села напротив меня с толстой папкой и долго молчала, поджав губы.
— Людмила Ивановна, — сказала я. — Вы эти платежи Ветровой видели?
— Видела, — ответила она сухо. — Я вам больше скажу: я Олегу Викторовичу дважды говорила, что это неправильно. Что акты пустые, что работ там на копейки. А он мне сказал: «Ваше дело — проводить, а не рассуждать». Я и проводила. Я ведь приходящая, Галина Петровна. У меня пенсия маленькая, внуки.
— Я вас не виню, — сказала я. — Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы вы мне всё показали. Всё, что за последние два года было странного. Я хочу понимать, что у меня в руках.
Мы просидели над бумагами до вечера. Людмила Ивановна разошлась, оживилась, щёлкала мышкой и приговаривала: «А вот это, Галина Петровна, посмотрите, тоже интересно». Нашлись ещё два поставщика, которые продавали нам сантехнику на треть дороже рынка, — оба Олеговы приятели по рыбалке. Нашлась аренда склада, которую мы зачем-то платили за полгода вперёд фирме того самого дяди Вити, Олегова брата.
К шести часам у меня болела голова и спина. Но внутри было странное чувство — не радость, нет. Какая-то ясность. Будто я много лет ходила в очках с чужими диоптриями, а теперь их сняла.
— Галина Петровна, — сказала Людмила Ивановна, собирая папку. — Можно я вам одну вещь скажу? Не по работе.
— Скажите.
— Вы, когда за кассу садились, всегда так считали, что ни одна копейка мимо не проходила. Я это ещё в первый год заметила. Олег Викторович над вами посмеивался, а я думала: вот кто тут настоящий хозяин. Просто сама об этом не знает.
***
Самое тяжёлое было не с Олегом. Самое тяжёлое было с Денисом.
Сын пришёл в тот же вечер. Ему двадцать восемь, он с двадцати лет работает у нас, заведует складом. Высокий, плечистый, весь в отца — та же походка, та же привычка тереть лоб, когда волнуется.
— Мам. — Он сел за стол, не раздеваясь, в куртке. — Мам, что происходит? Мне папа звонил. Он говорит, ты его выгнала с работы и из дома. Говорит, у тебя крыша поехала.
Я налила ему чаю. С заваркой, в этот раз не забыла.
— Денис. Ты Кристину знаешь?
Он отвёл глаза.
И я поняла.
— Знаешь, — сказала я.
— Мам… — Он потёр лоб. Точь-в-точь как отец. — Ну, видел пару раз. Она на склад приезжала, стенды привозила. Папа говорил, это по работе. Я не лез. Это же… это ваши дела.
— Наши дела, — повторила я. — Денис, а ты знал, что папа собирался забрать склад на фирму дяди Вити? Твой склад. Где ты работаешь.
Он поднял голову.
— Как — забрать?
Я показала ему всё. Выписки, платежи. Рассказала про разговор, который слышала. Он читал, и я видела, как у него меняется лицо — сначала недоверие, потом растерянность, потом что-то тяжёлое, взрослое, чего я у него раньше не видела.
— Он мне говорил, что весной расширяемся, — сказал Денис глухо. — Что новый склад будет, больше. А меня туда начальником. Я радовался, как дурак.
— Ты не дурак. Ты сын. Сыновья верят отцам.
Он долго молчал. Потом снял куртку. Повесил на спинку стула. И спросил:
— Мам. А что теперь будет со складом?
— Ничего не будет. Склад как был наш, так и останется. И ты как был начальником, так и будешь. — Я помолчала. — Только мне понадобится помощь, сынок. Я одна три магазина не потяну. Мне нужен кто-то, кому я доверяю.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были влажные — как в детстве, когда он разбил коленку на велосипеде и не хотел, чтобы я видела, что ему больно.
— Я помогу, мам.
***
Кристина позвонила мне сама. Через неделю.
Я не знаю, где она взяла мой номер. Наверное, у Олега в телефоне.
— Галина Петровна? — Голос был молодой, звонкий, немножко дрожащий. — Это Кристина. Ветрова. Вы, наверное, знаете, кто я.
— Знаю.
— Я… я хотела сказать. Мне ваш юрист прислал письмо. Требование вернуть деньги. Два миллиона двести сорок тысяч. — Она помолчала. — Галина Петровна, я не знала. Честное слово. Олег говорил, что фирма его. Что вы давно живёте как соседи и вам всё равно. Он сам предлагал оформить эти договоры, говорил, так налогов меньше. Я думала, это нормально…
— Кристина, — сказала я. — Вам тридцать четыре года. Вы взрослая женщина с собственным ИП. Вы правда думали, что нормально получать два миллиона за три стойки с подсветкой?
Она замолчала.
— Деньги придётся вернуть, — сказала я спокойно. — Все. Не мне — фирме. Если не вернёте добровольно, будет суд. Нина Аркадьевна вам всё объяснит.
— А если я верну… — Она сглотнула. — Вы не будете… ну, дальше?
— Не буду. Мне ваша жизнь не нужна. Мне нужны мои деньги.
Она вернула. Не все сразу — частями, за два месяца. Олег, как я потом узнала от Дениса, к тому времени уже съехал от неё. Точнее, она его выставила, как только узнала, что он больше не директор, что машина под арестом, а впереди суд о разделе, на котором он, скорее всего, получит гораздо меньше, чем рассчитывал.
— Она ему так и сказала, — рассказывал мне Денис, пряча глаза. — «Я думала, ты бизнесмен, а ты просто муж богатой жены». Он теперь у дяди Вити живёт. В гараже почти.
Я ничего не сказала. Только почему-то вспомнила, как мы с Олегом тридцать лет назад стояли у того самого контейнера на строительном рынке, в одинаковых пуховиках, и делили на двоих один термос с чаем и бутерброд с колбасой. И как он сказал тогда: «Галька, мы с тобой ещё всем покажем». И показали. Только в какой-то момент он решил, что показывал всё это один, а я просто стояла рядом и держала термос.
***
Прошло полгода. Суд о разделе ещё идёт — Нина Аркадьевна говорит, ещё месяца два, не меньше. Но уже понятно, что Олегу достанется не то, на что он рассчитывал. Деньги, которые он вывел, суд засчитал ему в долю. Гараж на брата тоже пересматривают.
Магазины работают. Я переделала половину процессов, уволила двух поставщиков, с которыми Олег, как выяснилось, «дружил» на откатах. Нашла новых, лучше и дешевле. Денис ведёт склад и закупки, и у него, оказывается, голова не хуже отцовской — только честнее.
А в прошлое воскресенье Олег пришёл.
Я сидела, как всегда, на кухне с кассовыми лентами. В дверь позвонили. Я открыла — а там он. Похудевший, небритый, в старой куртке. В руках — пакет. А в пакете — коробка «Птичьего молока», моего любимого.
— Галь, — сказал он. — Можно я войду? Я ненадолго.
Я пустила. Не знаю зачем. Может, потому что Бухгалтер выбежал в прихожую и стал тереться о его ноги, как будто ничего не случилось.
Олег сел на табуретку. На свою. Огляделся.
— Ничего не поменяла, — сказал он.
— А зачем?
Он помолчал. Покрутил в руках коробку с тортом.
— Галь. Я дурак был. Я сейчас это понимаю. Я думал… думал, что это я всё построил. Что это мой бизнес, мои магазины, моя жизнь. А ты просто рядом. Как… как мебель. А оказалось, без тебя ничего и не было. Ни магазинов, ни меня.
Я молчала.
— Я не прошу, чтобы ты меня простила, — сказал он. — Я прошу… можно я хотя бы иногда буду приходить? Чай попить. С Бухгалтером посидеть. Я… мне больше некуда, Галь.
Я смотрела на него. На человека, с которым прожила тридцать лет. Который пять месяцев выносил из нашего общего дома деньги, чтобы потом выставить меня с пустыми полками и маминой однушкой с отваливающейся плиткой. И который сейчас сидел на своей табуретке, похудевший и жалкий, и держал в руках мой любимый торт.
— Чай я тебе налью, — сказала я наконец. — Сегодня. А дальше — не знаю, Олег. Правда не знаю.
