Ира переложила омлет со сковородки на тарелку, поставила ее перед Денисом и только потом, вытирая руки о полотенце, сказала:
– Я знаю, что ты мне изменяешь уже полгода.
Денис как ра–з поднес ко рту бутерброд, который собрал себе сам, пока она возилась у плиты: батон, масло, толстый ломоть сыра и сверху ветчина. Хлеб в его пальцах разошелся надвое прямо над тарелкой, ветчина шлепнулась в омлет, а сыр съехал по краю и упал на клеенку. Денис уставился на этот сыр так, будто первый раз в жизни его видел, и остался сидеть с пустой половинкой батона в руке.
– Что ты сказала? – переспросил он наконец.
Ира повесила полотенце на ручку духовки, села напротив и придвинула к себе чашку кофе, который сварила еще в половине седьмого, пока Денис брился. Кофе давно остыл, сверху стянулась тонкая пленка, и Ира все равно сделала глоток.
– Ты все слышал, Денис.
– Ира, подожди… Ты о чем вообще? Кто тебе…
– Не спрашивай меня, откуда я знаю, – перебила она. – Потому что тогда придется рассказывать слишком много, а я сегодня столько не вытяну.
Она говорила тихо и ровно, как говорят про счет за электричество. Денис положил половинку батона на тарелку, потом зачем-то поднял ее и снова положил. На подоконнике бубнило радио, которое он сам включил утром, и бодрый ведущий рассказывал про пробки на Ленинском. Денис дотянулся до приемника и выключил его, хотя радио никому не мешало.
– Ир, ну давай нормально, – сказал он. – Ты с утра себе что-то накрутила…
– Ешь, – сказала она. – Остынет.
Есть он так и не стал и даже не взглянул на тарелку. Его рука сама поползла по столу к телефону, который лежал возле локтя экраном вниз, и Ира следила за этой рукой с кривой усмешкой.
– Не надо проверять сообщения. Там уже ничего нет.
Пальцы Дениса так и остались лежать на потертом черном чехле.
– В смысле нет? – спросил он и тут же отдернул руку, как от горячей сковородки.
– В прямом. Ты же сам все чистишь каждый вечер, перед тем как лечь. Я полгода смотрела, как ты сидишь в туалете по двадцать минут с телефоном. Думала, у тебя с желудком что-то, даже «Мезим» тебе покупала.
Денис покраснел пятнами, начиная от шеи.
– Кто тебе рассказал? Скажи только, кто. Светка твоя? Она меня всегда терпеть не могла…
– Ты сам рассказал, – сказала Ира. – Только не словами.
Она сунула руку в карман халата и вытащила несколько листов, сложенных вчетверо. Это были обычные распечатки на офисной бумаге, и принтер у них в бухгалтерии давно мазал по краю серой полосой. Ира развернула листы, разгладила их ребром ладони и разложила между его тарелкой и своей чашкой.
На всех трех снимках был Денис. На первом он стоял у входа в маленькое кафе на углу Профсоюзной, где они с Ирой однажды пили глинтвейн после кино. На втором рядом с ним стояла женщина в светлом пальто, с короткой стрижкой, и смеялась, запрокинув голову. На третьем Денис застегивал ей верхнюю пуговицу на пальто, аккуратно, двумя пальцами, а она стояла и терпеливо ждала.
Ира эту женщину знала, точнее, знала ее имя, которое несколько раз высвечивалось у Дениса на экране поздно вечером: «Олеся работа». Он всегда говорил, что это по проекту, и всегда уходил разговаривать на балкон, даже в феврале.
– Ты что… следила за мной? – Денис поднял на нее глаза. – Ты сама это снимала?
– Сама, – сказала Ира. – В четверг. Отпросилась с работы в три, сказала, что к зубному. Стояла напротив, у аптеки, сорок минут. Замерзла как собака.
– Ира, это ненормально!
– А это нормально?! – Она ткнула пальцем в третий снимок, прямо в пуговицу. – Ты мне за двенадцать лет ни разу пальто не застегнул!
– Это не то, что ты думаешь, – сказал Денис.
Он выпалил это быстро, без запинки, и Ира вскочила так резко, что табуретка отъехала назад и стукнулась о батарею.
– Шесть месяцев! – закричала она. – Шесть месяцев ты мне говорил ровно это! Когда в одиннадцать домой приходил, когда в субботу якобы на объект уезжал, когда на балкон в одних тапках бегал! Это не то, что ты думаешь! Ну так скажи мне, что я думаю, Денис! Давай, расскажи!
Она махнула рукой и задела край его тарелки, вилка соскочила на пол и со звоном укатилась под стол. Поднимать ее никто из них даже не подумал.
Денис сидел, опустив голову, и складывал распечатку с кафе по сгибу, пока она не превратилась в маленький плотный квадратик.
– Ну было, – сказал он в стол. – Было. Довольна?
– Как это началось? – Ира стояла над ним, вцепившись в спинку табуретки. – Только не ври мне сейчас, что я себя запустила, что я вечно уставшая, что мы год не разговаривали. Мы разговаривали! Мы в мае обои выбирали три выходных подряд!
– Я и не говорю, что ты…
– Тогда как?
Денис развернул квадратик обратно, разгладил его ногтем и опять начал складывать. Молчал он так долго, что у соседей сверху успела заработать и затихнуть стиральная машина.
– Да никак, – сказал он наконец. – Задержался раз после планерки. Она тоже сидела, отчет доделывала. Разговорились, про работу сначала. Потом в кафе сходили, потому что голодные были оба. А потом… ну, потом я уже сам. Находил, что доделать. Специально оставался, если честно.
– Специально, – повторила Ира.
– Ну да.
Он сказал это просто, как говорят, что купил не тот хлеб, и Ира вдруг засмеялась, коротко и некрасиво, зажав рот ладонью.
– То есть мы даже не ругались, – сказала она. – Я все перебирала, после какой ссоры это было. Думала, может, после того, как я у твоей матери на юбилее ляпнула про ее холодец. А ты просто оставался.
Она снова села и обхватила остывшую чашку двумя руками.
– Ты хоть раз собирался мне сказать?
Денис подобрал со стола упавший сыр, повертел его в пальцах и положил на край тарелки.
– Собирался.
– Когда?
– После Нового года хотел. Потом думал, после отпуска, чтобы тебе отпуск не портить, ты же так в Кисловодск рвалась. Потом ремонт этот начался… Я думал, вот закончим с ванной, и тогда. Когда момент будет подходящий.
– Момент, – сказала Ира. – Ты со мной в Кисловодске по терренкуру ходил и момент ждал. Ты мне плитку в ванную выбирал и момент ждал. Голубую! Ты сказал, что голубая успокаивает!
Она встала, отнесла чашку к раковине и выплеснула кофе, а потом, не оборачиваясь, сказала:
– Я сегодня уезжаю к Оле. Вещи вечером заберу, сейчас только сумку возьму.
– Куда к Оле? – Денис вскочил. – Ира, ты с ума сошла? У Оли однушка и кот, ты же на него чихаешь! Сядь. Сядь, давай поговорим, я тебя прошу!
Он обошел стол и схватил ее за локоть, неловко, сбоку, так, что она чуть не выронила полотенце. Ира выдернула руку и отступила к холодильнику.
– Не трогай меня.
– Я не трогаю, я прошу… Ира, ну куда ты пойдешь, что за цирк, у тебя работа в десять!
– Отпрошусь. Скажу, что к зубному, у меня это хорошо получается.
Она вышла в прихожую, и Денис пошел за ней, задев плечом косяк. Ира сдернула с крючка свою большую серую сумку, расстегнула внутренний карман и вытащила оттуда второй конверт, обычный, почтовый, с марками из старого набора, который они так и не извели. Вернувшись на кухню, она положила конверт на стол рядом с омлетом.
– А вот это тебе будет важнее, – сказала она.
– Что это?
– Открой.
Денис надорвал конверт неловкими пальцами. Внутри лежали четыре листа, распечатанные мелким шрифтом, с синими и серыми облачками сообщений. Он узнал их сразу, Ира увидела это по тому, как он перестал дышать.
– Планшет, Денис, – сказала она. – Общий планшет, на котором мы сериалы смотрим. Ты в нем когда-то свой мессенджер включил, чтобы фотографии с объекта на большом экране показывать, и забыл. А оно там все приходит. Я в субботу хотела рецепт посмотреть, а мне сверху выскакивает: «Ты сегодня останешься?»
Она перегнулась через его плечо и ткнула ногтем в строчку на третьем листе, обведенную ручкой дважды, с таким нажимом, что бумага порвалась.
«Ты ей когда-нибудь расскажешь, зачем на самом деле со мной встречаешься?»
– Вот это мне объясни, – сказала Ира. – Зачем на самом деле? Что это значит, на самом деле? Я три ночи не спала, Денис. Я думала, может, у вас ребенок. Может, ты ей нашу квартиру пообещал. Я уже не знала, что думать!
Денис побледнел так, что на переносице проступили веснушки, которых Ира не видела у него лет десять. Он положил ладонь на листы, потом убрал ее, потом снова положил. Оправдываться он больше не пытался, и от этого Ира впервые за все утро отступила от него на шаг.
– Ты не понимаешь, Ира, – начал он.
– Тогда объясни так, чтобы я поняла! – Она хлопнула ладонью по столу, и вилка под столом звякнула о ножку. – Я стою тут перед тобой в халате, у меня через час работа, я эту переписку на работе печатала, пока девочки в столовую ушли! Объясняй!
Денис отодвинул табуретку и сел, ссутулившись, свесив руки между колен. Смотрел он на голубую плитку над раковиной, которую они так и не доклеили до потолка.
– Меня увольнять собирались, – сказал он. – Еще в апреле.
Ира стояла и ждала, не двигаясь с места.
– Я в смете ошибся. По «Технострою», ну, по тем, у кого склады в Подольске. Там нули съехали, я не проверил и отправил. Они подписали, а потом посчитали. И ушли от нас совсем, еще и юристов прислали. Гаврилов мне сказал, что я дорабатываю до конца квартала и свободен. С такой характеристикой, что меня потом никуда не возьмут.
– В апреле, – повторила Ира.
– Олеся знала. Она в договорном сидит, она все видела. Она мне помогла бумаги подготовить так, чтобы не все на меня повесили. А потом через своего однокурсника нашла нам новых, в Химках. Гаврилов меня оставил, даже вроде как похвалил потом. А мы все это время вечерами сидели вдвоем, и я… Ир, я не оправдываюсь. Я знаю, как это звучит.
Ира отвернулась к окну и начала сдирать с подоконника каплю засохшей краски, оставшуюся с ремонта. Капля не поддавалась, и Ира скребла ее ногтем, пока ноготь не сломался. Денис говорил ей в спину, что ему было стыдно, что он не мог прийти домой и сказать, что его выгоняют в сорок четыре года, когда у них кредит за эту самую ванную.
Она помнила тот апрельский вечер на этой же кухне. Она тогда спросила: «У тебя все нормально на работе? Ты какой-то дерганый». А он засмеялся, обнял ее сзади и сказал, что все отлично и Гаврилов намекает на премию.
Ира обернулась, сжимая в пальцах чешуйку краски вместе с обломком ногтя.
– Я тебе кроссовки купила, – сказала она. – В апреле. На премию твою.
– Ира…
– Ты сказал, что тебе премию дадут! Ты стоял вот тут и врал мне про премию, а я побежала тебе кроссовки покупать за одиннадцать тысяч, те самые, которые ты полгода в телефоне разглядывал! Я все это время думала, что у нас дома все нормально! Что мы обои выбираем! Плитку! Что у тебя все хорошо, что ты просто устаешь!
Голос у нее сорвался, и дальше она уже не смогла. Денис встал и шагнул к ней, но Ира выставила вперед руку со сломанным ногтем, и он остановился посреди кухни, между столом и холодильником.
– Ты мог прийти и сказать, что тебя увольняют, – тихо сказала она. – Да мы бы с тобой из этого вылезли. Я бы на подработку пошла, Оля меня на полставки звала. А ты пошел к ней. Ты ей сказал, а мне нет.
– Я не хотел, чтобы ты…
– Чтобы я что?
Денис ничего не ответил и снова уставился на плитку. Ира бросила чешуйку краски в раковину, вытерла руку о халат и ушла в спальню одеваться. Омлет на столе так и остался нетронутым, с куском ветчины посередине и сыром на краю тарелки.
***
Через пару часов выяснилось, что паспорт у Иры с собой, а синей папки нет. В синей папке лежало все, что Денис в августе брал на работу, чтобы отсканировать для банка: ее СНИЛС, копия трудовой, свидетельство о браке и справка о доходах, которую она две недели выбивала у главбуха. Денис еще тогда сказал, что в офисе сканер нормальный, а дома вечно все выходит криво, и папка так и осталась у него в кабинете. Ира сидела у Оли на кухне, перебирала содержимое сумки на клеенке и злилась, что без этой справки ей даже комнату не снять.
– Позвони ему, пусть привезет, – сказала Оля, отгоняя кота от колбасы.
– Не буду я ему звонить.
– Тогда сама езжай.
– И поеду, – сказала Ира и застегнула сумку так резко, что молния закусила подкладку.
На проходной у Дениса сидел тот же охранник, что и в прошлом году, когда Ира привозила мужу забытый ноутбук. Он ее узнал, закивал и пропустил наверх без звонка. Денис был на совещании, кабинет стоял открытый, и синяя папка лежала прямо на подоконнике под стопкой каких-то смет. Ира вытащила ее и проверила, на месте ли справка, а потом заметила на столе мужа свою фотографию в рамке, ту, из Кисловодска, где она в смешной панаме стоит у нарзанной галереи. Ира положила рамку лицом вниз, подумала и поставила обратно, как было.
Она уже вышла на крыльцо и рылась в сумке в поисках проездного, когда к ней подошла женщина в светлом пальто. У нее была короткая стрижка, на плече висела сумка, в руке она держала бумажный стаканчик с кофе, а верхняя пуговица на пальто была застегнута.
– Ира, да? – спросила женщина. – Я Олеся.
Ира так и осталась стоять с рукой в сумке.
– Я знаю, что ты теперь все знаешь, – сказала Олеся. – Он мне утром написал. Три слова, но я поняла.
– Еще бы ты не поняла, – сказала Ира. – Ты у нас вообще все понимаешь, и про сметы, и про Подольск.
Олеся спокойно отпила кофе. Губы у нее были накрашены аккуратно, ровно по контуру, и Ира с неприязнью вспомнила, что сама сегодня даже расческой толком не провела.
– Если хочешь на меня наорать, давай, – сказала Олеся. – Я заслужила, я понимаю.
– Не хочу я на тебя орать. – Ира наконец вытащила руку из сумки, проездного там так и не нашлось. – Ты рассказывай. Рассказывай, раз пришла, потому что второй раз слушать Дениса я не хочу. Он мне утром два часа про нули рассказывал.
Они отошли к урне на краю крыльца, туда, где обычно курили. Олеся поставила стаканчик на бетонный бортик и сунула руки в карманы пальто.
– Я с ним хотела закончить еще в августе, – сказала она. – Даже раньше. Он ко мне приходил после ваших ссор, ну, даже не ссор. После того, как ты ему что-нибудь скажешь про ванную или про маму его. Сидел у меня на кухне и говорил, что все, что больше так не может. Потом ехал домой. А на следующий день писал мне, что все исправит, что надо только подождать до отпуска.
– До Нового года, – сказала Ира.
– И до Нового года тоже, – кивнула Олеся. – У него все время было до чего-нибудь. Я ему в сентябре прямо сказала: решай. А он мне знаешь что ответил? Давай не сейчас, у Иры на работе проверка, она нервная.
Ира засмеялась так громко и отрывисто, что парень в куртке с логотипом фирмы, куривший рядом, обернулся.
– Он меня тебе берег, – сказала Ира. – А тебя мне. Заботливый какой.
– Вот про это я тебе и говорю. – Олеся впервые отвела глаза. – Я устала быть частью его нерешительности. И не хочу, чтобы ты думала, что я его у тебя увела. Он никуда не уходил. Он вообще никогда никуда не уходит, он сидит и ждет, пока за него решат.
– А зачем ты тогда ему это писала? Зачем на самом деле со мной встречаешься. Ты же знала, зачем.
– Знала. Хотела, чтобы он сам себе это сказал хоть раз.
Олеся взяла стаканчик, увидела, что кофе кончился, и смяла его в кулаке.
– Я в понедельник перевожусь в филиал на Войковскую, – сказала она. – Заявление уже подписали. Так что больше ты меня здесь не увидишь.
– Да мне все равно, где ты будешь сидеть, – сказала Ира и тут же спросила: – Он знает?
– Пока нет. Скажи ему сама, если хочешь.
Она бросила стаканчик в урну и ушла внутрь, придержав плечом тяжелую стеклянную дверь. Ира еще минуту стояла на крыльце, а потом нашла проездной в кармане плаща, куда сама же его утром и сунула.
Вечером в домофон позвонили в начале девятого. Оля посмотрела на экран, потом на Иру и молча отдала ей трубку.
Денис поднялся на четвертый этаж пешком, хотя лифт работал, и стоял в дверях запыхавшийся, с двумя пакетами из супермаркета. В одном оказались ее зарядка, косметичка из ванной и домашние тапки, в другом лежала ее синяя куртка, которую она утром так и не надела, выскочив из дома в плаще.
– Ты папку взяла, – сказал он. – Охранник сказал, что ты приходила. Я принес остальное. Там еще таблетки твои от давления, я их в боковой карман положил.
– Спасибо.
Кот вышел в прихожую, обнюхал его ботинок и чихнул. Оля на кухне громко включила воду и не выходила.
– Давай поговорим нормально, – попросил Денис. – Не так, как утром. Без криков. Ну пожалуйста, Ир. Пять минут.
Ира прислонилась к стене и сложила руки на груди. Тапки она достала из пакета и переобулась, не наклоняясь, наступая на задники.
– Мы сегодня уже говорили нормально, Денис, – сказала она. – Утром, за омлетом. Это и был наш первый нормальный разговор за полгода. Просто теперь я впервые услышала правду.
– Ты с Олесей виделась.
– Виделась. Она переводится на Войковскую, кстати. С понедельника.
Денис моргнул, и пакет, который он все еще держал, зашуршал у него в руке.
– В смысле переводится?
– Заявление уже подписали. Видишь, она тоже решила за тебя. Удобно, правда?
– Ира, да при чем тут она! – Он шагнул вперед, но кот сидел у него прямо под ногами, и Денис остановился. – Я к тебе приехал. Я про нас спрашиваю. Это что, развод? Ты мне скажи прямо, развод?
Ира долго не отвечала на этот вопрос. Она взяла с полки Олину расческу и начала вытаскивать из нее волосы, медленно, по одному.
– Я не знаю, – сказала она наконец.
– Как не знаешь? Ты утром уходила, как будто все знаешь!
– Утром я знала, что не могу на тебя смотреть. А что дальше, не знаю. – Ира бросила клок волос в ведро у двери. – Мне сорок один год, Денис. Я сегодня в метро ехала и считала, сколько стоит комната в Бирюлево. Я боюсь одна остаться, понимаешь? Вот боюсь, и все. И если я сейчас к тебе вернусь, то только из-за этого. Из-за комнаты в Бирюлево.
– Так возвращайся из-за этого! – вырвалось у него. – Мне все равно, из-за чего!
– А мне не все равно.
Он уже набрал воздуха, чтобы возразить, но посмотрел на нее, стоящую в разношенных тапках у чужой стены, и только поставил второй пакет на пол рядом с первым. Потом застегнул куртку до самого горла, хотя в подъезде было тепло, и вышел. Дверь он закрыл за собой аккуратно, придержав ее рукой.
Через неделю он пришел снова, днем, в субботу. Оля ушла на рынок, и Ира открыла ему в старой Олиной футболке, с мокрыми после душа волосами, и даже не успела на себя за это разозлиться.
Денис прошел на кухню, сел на табуретку у окна и достал из кармана связку ключей. На ней висел брелок в виде маленькой ракушки, который Ира когда-то купила в Анапе. Он положил ключи на стол и отодвинул их от себя ладонью.
– Я снял комнату, – сказал он. – На Каширке, у бабушки одной. Двадцать две тысячи, с балконом. Квартиру пока оставлю тебе, живи. Решай спокойно, что дальше делать.
Ира смотрела на ракушку и не трогала ключи.
– А ипотека?
– Буду платить, как платил. Коммуналку тоже. Ты мне только квитанции фотографируй, ладно? Я сам не соображу, где там что.
Ира ждала, что сейчас он что-нибудь добавит. Скажет: но ты подумай, или: я надеюсь, что ты вернешься, или хотя бы: а пуховик зимний можно я заберу. Денис сидел, крутил на пальце обручальное кольцо и разглядывал Олин холодильник, обклеенный магнитами из Турции.
– И все? – спросила Ира. – Ты ничего не хочешь взамен?
– А что я могу хотеть?
– Не знаю. Ты всегда чего-нибудь хотел. Чтобы я подождала, чтобы не нервничала, чтобы маме твоей не говорила.
Денис невесело усмехнулся, глядя в стол.
– Я все это время боялся, что тебя потеряю, – сказал он. – Каждый день боялся. Прихожу домой, ты суп наливаешь, а я думаю: вот сейчас, вот сейчас она узнает. И чтобы не узнала, врал еще больше. Шел к Олесе, потом шел домой и врал. Получается, сам все и делал, своими руками. Каждый день по кусочку.
Ира встала, включила чайник и тут же выключила его, не дав закипеть.
– Знаешь, что самое дурацкое? – сказала она, не оборачиваясь. – Боялся ты, а жить с этим теперь мне. Я теперь каждого, кто задерживается после планерки, буду подозревать. Каждый балкон. Каждый твой «Мезим». Это теперь мое, Денис, ты мне это оставил, вместе с квартирой.
– Я понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. А тебе придется жить со своим. С бабушкой на Каширке.
Он поднялся, надел куртку и уже в дверях обернулся.
– Ключ от почтового ящика там же, маленький, на колечке, – сказал он. – Тебе туда письма из банка приходят.
Через два месяца они встретились в своей квартире. Ира вернулась туда еще в ноябре, передвинула кровать к другой стене и выбросила его старое кресло, в котором он смотрел футбол. Голубую плитку над раковиной она так и не доклеила, а голый кусок стены завесила полотенцем.
Денис пришел ровно в шесть, как договаривались. Он заметно похудел, куртка висела на нем мешком, а на шее был новый шарф, серый, совсем не в его вкусе. Он сел за стол, туда же, где сидел тем утром, и Ира положила перед ним прозрачный файл с заявлением.
– Подписать в двух местах, – сказала она. – Я галочками отметила. Квартиру потом продадим, как договорились, поделим, что останется после ипотеки.
– Хорошо.
– Мама твоя звонила. Спрашивала, почему ты ей только по вечерам отвечаешь.
– Я теперь ухожу в шесть, – сказал Денис. – Ровно в шесть, Гаврилов уже шутит, что я на часы молюсь. Мне некуда задерживаться.
Он сказал это без нажима и не стал ждать, что она ответит. Ира подала ему ручку, обычную синюю, из пачки, которую таскала с работы. Денис повертел ее в пальцах, но колпачок снимать не стал.
– Я все еще тебя люблю, – сказал он.
Ира стояла у плиты, держась за ее край, и смотрела на полотенце над раковиной.
– Я тоже тебя люблю, – сказала она. – Только этого почему-то не хватило, чтобы ты не сделал то, что сделал. Подписывай, Денис. Там галочками отмечено.
Он кивнул, снял колпачок и расписался в первом месте, потом во втором, медленно, старательно выводя свою закорючку. Потом долго держал ручку над бумагой, как будто искал, где бы расписаться еще. Наконец он положил ее на стол рядом с файлом, ровно параллельно краю.
Ира собрала бумаги и пошла проводить его до двери. Денис долго зашнуровывал ботинки, путаясь в шнурках, потом выпрямился и посмотрел на пустой крючок, где раньше висела его куртка.
– Ну, я пошел.
– Иди.
Дверь закрылась, щелкнул замок, в подъезде загудел лифт. Ира еще постояла в прихожей с файлом в руках, а потом села прямо на пол, на коврик у двери, рядом с его старыми резиновыми сапогами, которые он так и не забрал. Она сидела, пока лифт не доехал до первого этажа, и только тогда заревела, громко, в голос, прижимая файл к коленям, чтобы не намочить бумаги.
Через год, в октябре, Ира стояла в очереди в супермаркете с корзиной, где лежали мандарины, творог и банка оливок. Квартира к тому времени давно была продана, Ира снимала двушку на Профсоюзной вместе с Олей и котом и заходила в этот магазин по дороге с новой работы.
Денис стоял у соседней кассы, и Ира узнала его по затылку раньше, чем он обернулся. Он был в той же серой куртке, в корзине у него лежали пельмени, хлеб, пачка чая и упаковка влажного корма для кошек.
– Привет, – сказал он, заметив ее. – Ты тут живешь?
– Рядом. А ты?
– На Каширке так и живу. К другу заехал, он за углом.
Он кивнул на кошачий корм, хотя она про него не спрашивала.
– Бабушка завела. Говорит, раз мужик в доме появился, пусть и кот будет. Я его теперь кормлю.
Ира улыбнулась, и Денис сразу заулыбался в ответ, торопливо, будто боялся опоздать. Они постояли рядом, пока кассирша разбиралась с чужой картой. Денис рассказал, что на работе все нормально, что Гаврилов ушел на пенсию и новый начальник совсем не орет. Ира рассказала, что ушла из бухгалтерии в управляющую компанию и что Оля нашла себе мужчину с машиной. Имени Олеси ни один из них так ни разу и не произнес.
– Ты счастлива? – вдруг спросил Денис, когда кассирша уже пробивала ее мандарины.
Ира приложила карту к терминалу, и он пискнул.
– Знаешь, я наконец-то перестала проверять, хорошо ли со мной другому человеку, – сказала она. – Целый год уже не проверяю. – И кассирше: – Пакет не нужен, спасибо.
Она сложила мандарины и творог в свою сумку, сунула оливки в карман куртки и пошла к выходу. У стеклянных дверей Ира все-таки обернулась. Денис стоял у своей кассы с пакетом пельменей в одной руке и телефоном в другой и водил большим пальцем по экрану, а потом остановился. Он подержал телефон еще немного и убрал его в карман, так ничего ей и не написав.
