– Курам отнесу, им всё равно, что есть, – сказала свекровь и сняла с плиты мою кастрюлю.
Я резала хлеб к обеду. Нож так и застрял в батоне.
– Раиса Фёдоровна, это щи на три дня. На троих, – сказала я.
– Пересолила ты их на три дня вперёд. – Она уже несла кастрюлю к двери. – Глебу я свои сварю, он к моим с детства привык.
Я вышла за ней во двор. Свекровь опрокинула кастрюлю в корыто у сарая, и куры сбежались со всего огорода. Ели жадно, толкаясь, до последней капустной ленточки.
– Скажите им хоть, что на говяжьей косточке, – сказала я. – Пусть ценят.
– Не умничай. – Свекровь постучала пустой кастрюлей о край корыта. – В моём доме у плиты стою я. Я тебе это ещё в мае говорила.
– А я вам в мае ответила, что мужа кормлю сама.
Куры доели и разошлись. За четыре месяца в этом доме это были первые едоки, которые съели мою стряпню без единого замечания.
Я забрала у неё кастрюлю, сполоснула под уличным краном и пошла в дом. Достала из коробки под кроватью электроплитку, купленную для нового дома, и сложила в сумку мясо, картошку и полкочана капусты.
– Это ты куда собралась? – спросила свекровь из кухни.
– К себе. Плита ваша, порядок ваш. Я не спорю.
Наш участок был на краю посёлка, через четыре улицы, у самой дороги на город. Дом стоял под крышей, только вместо окон – проёмы, затянутые плёнкой. Рядом темнела времянка из бруса, которую муж поставил первой, ещё до фундамента.
Я затопила там печку, включила плитку в удлинитель, протянутый от столба, и к семи вечера щи были сварены заново.
Глеб пришёл в начале восьмого, без рабочей сумки: значит, сначала заехал к матери и оставил сумку там.
– Лид, ты чего тут сидишь, как погорелица? – спросил он с порога. – Мама сказала, ты ушла с вещами.
– С плиткой и капустой. Садись, ешь.
Он сел на топчан, зачерпнул, подул, попробовал.
– Нормально посолено.
– Такими же щами твоя мама сегодня кормила кур. Куры с ней не согласились.
Глеб фыркнул в ложку и тут же посерьёзнел.
– Глеб, я хочу обратно в город, – сказала я. – Завтра посмотрю однушку. Хватит с меня чужой плиты.
Он отложил ложку.
– Лид, мы же ради этого с квартиры и съехали. Аренда – это и есть окна. Окна в сентябре, котёл в октябре. Подожди до холодов, а?
– Ждать я согласна. Терпеть – нет. Ужинать будем здесь. Ты со мной или у мамы – решай сам.
– А ночевать?
– Ночевать пока у неё. Первого ноября мы спим в своём доме, с окнами или под плёнкой. Не заедем – я снимаю квартиру и уезжаю одна. А ты достраивай.
Глеб посмотрел на печку и почесал бровь.
– Первого, – сказал он. – Тут печка хорошая, я при ней два лета прожил, пока стены выводил. Не замёрзнешь.
На следующий вечер свекровь пришла во времянку сама. Поставила на стол свою кастрюлю, обёрнутую полотенцем, и села напротив сына.
– Глебу – домашнего, – сказала она. – Не с плитки.
– Ставьте, Раиса Фёдоровна, – сказала я и подвинула ей тарелку. – Стол тут общий. Плитка, правда, моя.
Глеб съел по половнику из обеих кастрюль и сказал, что вкусные обе. Свекровь оглядела паклю, торчащую из пазов между брусьями, мою плитку на табуретке, топчан с армейским одеялом.
– Посмотрим, сколько ты в этом сарае высидишь, – сказала она на прощание. – До первого снега.
– До первого ноября, – ответила я.
Окна Глеб поставил двадцатого сентября. Этот день я обвела в календаре красной ручкой.
***
Первого ноября мы ночевали в своём доме. За стенкой гудел котёл, пахло грунтовкой, полы были только в двух комнатах из трёх. В третьей я сама поклеила обои, синие, в мелкую белую звёздочку, и Глеб два дня делал вид, что не спрашивает, зачем.
Тест я сделала через неделю, в четверг вечером. Две полоски. Глеб сидел на краю ванны и рассматривал его на свет, как градусник.
– Июль? – спросил он.
– Июль, – сказала я. – Только пока никому.
Новоселье назначили на субботу. Пришли свекровь, золовка Инга и Витя, Глебов друг, с женой. Свекровь обошла дом раньше, чем сняла пальто.
– Пластик, – сказала она и постучала ногтем по окну. – Дом не дышит. Задохнётесь.
– Форточки открываются, Раиса Фёдоровна, – сказала я. – Показать как?
За столом она дважды просила Глеба убавить котёл, потому что жарко. И оба раза объясняла Витиной жене, что пластиковые окна вытягивают из дома весь воздух.
Инга приехала на маленькой белой машине и весь вечер крутила на пальце ключи с пушистым брелоком.
– Новая? – спросил Витя. – В кредит взяла?
– Какой кредит, мне банки не дают, – засмеялась Инга. – Артур помог. У него бизнес такой: деньги людям под залог, кому банки отказали. Хороший человек.
Перед горячим она поймала Глеба в коридоре. Я несла из кухни утку и услышала:
– Глеб, скинь до пятницы. Как в тот раз.
– Инга, в тот раз пятница была в июне, – сказала я и прошла мимо с противнем.
Глеб покраснел до ушей. Инга дёрнула плечом и вернулась за стол. Деньги он ей всё равно перевёл: после горячего я видела, как он под столом набирает что-то в телефоне.
– Последний раз, – шепнул он мне.
– Ты это и в июне говорил, – сказала я.
После третьего тоста свекровь поставила рюмку и посмотрела на дверь в комнату со звёздочками.
– Дом построили, – сказала она так, чтобы слышали все. – А жить в нём кому? Четвёртый год женаты, а эта комната под что? Под кладовку?
Витина жена уставилась в салат. Витя кашлянул в кулак. Глеб посмотрел на меня, и я кивнула ему: можно.
– Под детскую, Раиса Фёдоровна, – сказала я. – Заселяется в июле.
Тишина продержалась ровно до того мгновения, когда Витя задел локтем рюмку и полез за ней под стол. Свекровь взяла вилку, подержала и положила обратно.
– В июле, – повторила она. – Рожать поедешь в город, я договорюсь. У меня там знакомая в роддоме.
– Роддом я выберу сама, – сказала я. – Ешьте утку, остынет.
Инга сказала «ой, поздравляю» тем голосом, каким сообщают о подорожании проезда.
Уходя, свекровь задержалась в прихожей. Оглядела коридор, три двери, вешалку на шесть крючков.
– Большой у вас дом, – сказала она. – Места много.
– Ровно на нас, – ответила я и подала ей пальто.
***
В середине января у нашей калитки остановилось такси. Из кухонного окна я видела, как водитель вытаскивает из багажника чемодан, а за ним два клетчатых баула. Свекровь стояла рядом в сером пальто и не шла к дому.
Я выскочила как была, в халате, только накинула сверху Глебову куртку.
– Раиса Фёдоровна, что случилось?
– Дома у меня больше нет, – сказала свекровь. – Забрали. Мошенники.
– Как забрали? Кто?
– Инга задолжала, много. Я хотела помочь, заняла под дом у одного человека. – Она смотрела на баулы, а не на меня. – В МФЦ бумаги подписала. А это был не залог, а продажа. На праздники я к Инге в город уехала. Вернулась – замки другие, вещи мои на крыльце в мешках. Вышел мужик, показал выписку: дом теперь его.
– В полицию ходили?
– Ходила. Сказали, спор гражданский, идите в суд. Неделю у Инги на раскладушке спала. У неё комната восемь метров, хозяйка ругается.
Я взялась за чемодан. Он оказался тяжёлым, и свекровь тут же отняла его у меня.
– Тебе нельзя. Дай сюда.
– Проходите, – сказала я. – Комната возле кухни ваша. Глеб вернётся и занесёт остальное.
Первые три дня свекровь отсыпалась. На четвёртый я вернулась с работы и не узнала кухню. На окне висели её шторы в крупных розах, привезённые в бауле. Крупы переехали из шкафа над плитой в нижний. Банка с витаминами исчезла со стола.
– Раиса Фёдоровна, а витамины где? – спросила я.
– Выбросила. Химия одна. Я тебе шиповника заварила, в термосе стоит.
Я открыла мусорное ведро. Банка лежала сверху, на картофельных очистках, целая. Я вымыла её и поставила на верхнюю полку, куда свекровь без табуретки не дотягивалась.
– Шиповник выпью, спасибо, – сказала я. – А витамины мне врач выписал. Их не трогать.
– Врач выписал, – передразнила она. – Я двоих выносила на одной картошке, и ничего.
– А я одного выношу с витаминами. Шторы, кстати, красивые. Только кухня теперь ваша, а я в ней в гостях.
Вечером я сняла розы, сложила и отнесла в её комнату. Утром они висели на кухне снова.
– Лид, ну пусть висят, – сказал Глеб за завтраком. – Ей сейчас и так несладко.
– Пусть висят, – согласилась я. – У неё в комнате. Купи карниз, повесим вместе.
В субботу Глеб прикрутил карниз, и розы переехали к свекрови. Весь вечер она разговаривала со мной только через сына.
– Скажи своей, что соль кончилась, – велела она Глебу.
– Соль в нижнем шкафу, Раиса Фёдоровна, – сказала я. – Вы её туда сами и переставили.
Юриста я нашла сама, в городе, по отзывам. В пятницу отпросилась с работы и повезла свекровь вместе с её папкой.
Юрист, женщина лет сорока в очках на цепочке, листала договор долго. Потом развернула его ко мне и ткнула пальцем в строчку. В графе «цена» стояло: 900 000 рублей.
– За дом с участком? – спросила юрист. – За такие деньги у вас в посёлке и полдома не купишь. Это нам на руку, цена явно занижена.
– Мне этих денег никто не давал, – сказала свекровь. – Сказали, расписка для порядка.
– А кто вас вообще свёл с покупателем?
Свекровь посмотрела на меня, потом на свою папку.
– Знакомый дочери. Артур.
Белая машина. Пушистый брелок на пальце. «Хороший человек».
– Тот самый Артур, который Инге машину купил? – спросила я.
– Не купил, а помог, – сказала свекровь.
– А долг вашей дочери был перед кем? – спросила юрист.
Свекровь не ответила. Юрист сняла очки и подождала.
– Раиса Фёдоровна, мне это нужно знать для суда.
– Перед ним, – сказала свекровь. – Перед Артуром. Он говорил: подпишете залог, и Ингин долг закрыт.
В машине она сидела с папкой на коленях и смотрела в окно, на заснеженные поля.
– Глеб знает, что это Ингин Артур? – спросила я.
– Нет. И не узнает. Он сестру со свету сживёт.
– Узнает сегодня, – сказала я. – От вас или от меня, выбирайте.
– Скажешь – уйду на вокзал.
– Тогда скажу я, а вы оставайтесь, – сказала я и включила поворотник.
Вечером я рассказала. Глеб выслушал, ушёл на крыльцо и полчаса говорил по телефону с сестрой. Через два дня Инга приехала к нам сама. С большой спортивной сумкой.
***
– Я к маме, – сказала Инга с порога. – Ей сейчас нельзя одной.
– Мама не одна, – сказала я. – Мама у нас.
– Ну вот и я у вас. Хозяйка комнату другим сдала. А детская у вас до июля всё равно пустая, поживу пока.
Она прошла в комнату со звёздочками и бросила сумку в кроватку, которую Глеб собрал в прошлое воскресенье. Я вынула сумку и поставила на пол.
– Кроватка не для сумок, – сказала я. – До воскресенья поживёшь. Потом ищешь комнату, я помогу с объявлениями.
– Найду, найду, – отмахнулась Инга.
– А Артур – это тот самый? – спросила я. – С машиной?
Инга перестала расстёгивать сумку.
– А я при чём? Мама взрослая, сама подписывала. Мне Артур сказал – залог. Я что, юрист?
– Не трогай её, – сказала свекровь из коридора. – Ей и так досталось.
– Досталось вашему дому, Раиса Фёдоровна, – сказала я. – Инге досталась машина.
В воскресенье Инга никуда не поехала. В понедельник тоже. Во вторник утром на двери ванной висел листок из моего ежедневника, исписанный её круглым почерком:
«Душ 7:00–7:30 – Инга. Стиральная машина – вторник и пятница (мама). Телевизор после 22:00 не включать (мама спит)».
Я сняла листок и отнесла на кухню, где Инга пила мой кофе из моей кружки.
– Это что? – спросила я.
– Порядок, – сказала Инга. – Нас теперь много, надо по-людски. Мне к восьми на смену, а ты в ванной сидишь по сорок минут.
– Порядок в этом доме я с тобой обсуждать не собиралась, – сказала я и разорвала листок пополам. – Ты здесь до воскресенья. Воскресенье было позавчера.
Свекровь поставила чайник на плиту так, что подпрыгнула крышка.
– Куда она пойдёт? На улицу? Дочь мою – на улицу? Тогда и я с ней уйду.
Вечером Глеб сел рядом со мной на диван и долго крутил в руках пульт.
– Лид, а давай снимем им однушку в городе, – сказал он. – Маме с Ингой, до суда. Деньги найдём, зато тебе спокойно.
Выход был простой, и, может быть, самый разумный. Отказалась я не из-за денег.
– Нет, – сказала я. – За Ингу уже все заплатили. Мама – домом, ты – переводами до пятницы. Я за неё платить не буду, ни рубля. Пусть хоть один человек в этой семье за Ингу не заплатит.
– Ей не на что снимать.
– Пусть продаст машину.
– Машина на Артуре, – сказал Глеб. – Она узнавала.
Через три дня на бортике кроватки сохли Ингины колготки, а в самой кроватке лежали её зарядки, косметичка и пакет с чипсами.
Я сняла колготки, собрала зарядки, косметичку и чипсы в её спортивную сумку и отнесла сумку в комнату свекрови. Достала с антресоли раскладушку, разложила у стены и застелила.
– Инга, ты теперь спишь здесь, с мамой, – сказала я. – Детская закрыта.
– Мам, ты слышала? – Инга встала в дверях. – Она меня из комнаты выселяет.
– Слышала, – сказала свекровь, не поднимая глаз от вязания. – Дом не её. Дом сына.
– Дом наш с вашим сыном, Раиса Фёдоровна, – сказала я. – И порядок в нём тоже наш.
Свекровь отложила спицы.
– Это мы ещё посмотрим, – сказала она.
***
День рождения свекрови выпал на воскресенье в середине февраля. Утром я полезла в комод в прихожей за праздничной скатертью и нашла под ней прозрачную папку. В ней лежали копия Глебова паспорта, выписка на наш дом и распечатка из банка: «Документы для кредита под залог недвижимости». Сверху свекровиной рукой было написано: «Пн, 10:00, банк на Ленина. Артур подъедет».
Папку я убрала к себе в сумку. Скатерть постелила, торт поставила в холодильник. Потом надела пуховик и пошла через двор во времянку.
Там я растопила печку, принесла из кладовки два ватных одеяла и старую раскладушку, застелила её и топчан чистым бельём. Включила свою плитку, подержала над ней ладонь. К обеду во времянке можно было сидеть без кофты.
Вечером за столом собрались все четверо. Свекровь надела лучшую блузку с брошкой, Инга воткнула в торт две свечки-цифры. Глеб сказал тост про здоровье. Свекровь выпила, отодвинула тарелку и положила ладони на скатерть.
– Ну, раз все в сборе, – сказала она. – Артур согласен вернуть мне дом. За два миллиона. Сын возьмёт кредит под этот дом, вопрос решённый. В понедельник в десять в банке, я договорилась.
Глеб поднял голову от торта.
– Мам, какой кредит? Ты паспорт просила для юриста.
– Два миллиона? – переспросила я. – За дом, который Артур взял у вас за девятьсот тысяч? Которых вы даже не видели?
– Глеб, ну это же мамин дом! – Инга всплеснула руками. – Ты мать на улице оставишь?
– Мама не на улице, – сказала я. – Под этот дом кредита не будет. Мы с Глебом строили его в браке, и без моего согласия у нотариуса банк его в залог не возьмёт. Согласия я не дам.
– Это дом моего сына! – Свекровь хлопнула ладонью по столу, и одна свечка-цифра упала в крем.
– И мой. Вы хотите отдать Артуру второй дом, Раиса Фёдоровна. Первый он у вас уже забрал.
Свекровь повернулась к Глебу.
– Скажи ей.
Я достала из сумки папку и положила рядом с его тарелкой. Глеб открыл её, увидел копию своего паспорта и закрыл.
– Раиса Фёдоровна, Инга, – сказала я. – С сегодняшнего вечера вы живёте во времянке. Печку я затопила в обед, там тепло. Постели застелены. Плитку я вам отдаю свою.
– В сарай? Я? – Инга засмеялась и посмотрела на брата. – Глеб, она с ума сошла.
Глеб посмотрел на мать, потом на свечку в креме.
– Мам, Лида права, – сказал он. – Кредита не будет. Во времянке я два лета прожил и, как видишь, живой. Пойдём, я тебе дров наколю.
Он встал, ушёл в мамину комнату и вынес её чемодан.
– Я в сарае жить не буду, – сказала Инга.
– Тогда ищи комнату, – сказала я. – Объявления я тебе показывала.
Они ушли через двор гуськом: Глеб с чемоданом впереди, свекровь следом, не оглядываясь, Инга последней, со спортивной сумкой и телефоном у уха. Я пошла в детскую. С бортика кроватки свисала забытая Ингина резинка для волос. Я сняла её, положила на подоконник и села на диван. Спину грела батарея, и в доме было так тихо, что я слышала, как за стенкой щёлкает котёл.
Прошёл месяц. Инга уехала в город на третий день, к новому знакомому, у которого, говорит, двушка. Маме она присылает голосовые и сердечки. Прийти в апреле в суд и рассказать про Артура отказалась: ей, говорит, сейчас нервничать нельзя.
Свекровь живёт во времянке. В дом не заходит, со мной здоровается кивком, соседкам рассказывает, что невестка выселила её в сарай. Глеб каждый вечер носит ей дрова и сидит у неё полчаса, потом возвращается и долго моет руки.
Розы висят у неё на окне. Суп она варит на моей плитке, той самой, с которой я в августе ушла от неё во времянку.
У нас в доме тихо. Никто не переставляет крупы и не вешает расписаний на дверь ванной.
Вечером из детской видно, как во времянке горит окно. Я задёргиваю шторы и включаю ночник над кроваткой.
