– От наследства откажешься ради семьи, – сказал Олег и пододвинул ко мне листок с телефоном нотариуса. – Второго числа в десять, я уже записал.
Я мыла кастрюлю после борща, поэтому вытерла руки о полотенце и только потом взяла листок. Обычный тетрадный лист в клетку, почерк мужа с завитушкой на «в». Ростов, улица Ленинская, Ирина Викторовна. И время, подчёркнутое дважды.
– Ты записал меня к нотариусу? Без меня?
– А что тянуть? До середины октября срок. Потом будешь бегать.
Он сел на табуретку, широко расставив колени, как садился всегда, когда считал разговор законченным. Мне пятьдесят четыре года, двадцать девять из них я замужем за Олегом. Я знаю, как он сидит, когда врёт, когда злится и когда уже всё решил. Сейчас было последнее.
Тётя Нина умерла в середине апреля, в больнице, от второго инсульта. Мамина младшая сестра, всю жизнь прожившая в деревне под Ростовом Великим, в доме с зелёными наличниками, который строил ещё мой дед. Детей у неё не было, мужа тоже давно не было. Мамы нет уже восемь лет. Поэтому наследниками стали я и Тамара, моя двоюродная сестра, дочь маминого брата, которого тоже давно похоронили. Тамара живёт в Вологде, мы не виделись лет пятнадцать, только открытки на Новый год.
По закону каждой из нас полагалась половина. Нотариус сказала это ещё в мае, когда я приезжала узнать про дело. Тамара к тому времени уже прислала заявление по почте. Я своё подать не успела: сначала похороны, потом сорок дней, потом у меня на работе инвентаризация, а потом Олег сказал: «Подожди, не торопись, надо подумать, как лучше».
Вот, значит, подумал.
– Олег, это тётин дом. Я там каждое лето была, пока маленькая.
– Вера, ну что ты как маленькая и сейчас. – Он даже улыбнулся. – Дом старый, печку перекладывать, крыша течёт, налоги. Тебе это надо? Откажешься, а родня потом справедливо распределит. Никто тебя не обидит.
– Какая родня?
– Наша. Семья.
Он встал, похлопал меня по плечу, будто я согласилась, и ушёл в комнату смотреть футбол. Я осталась с листком в руке. «Справедливо распределит». Кто распределит, если я откажусь? И что?
На следующий вечер к нам заехал Стас, младший брат Олега. Ему пятьдесят, полгода назад от него ушла жена, и с тех пор он жил в съёмной однушке на Пятёрке и часто ужинал у нас. Я его жалела. Он всегда приносил что-нибудь к чаю, в этот раз торт «Наполеон» из «Магнита», и мыл за собой чашку, чего Олег не делал никогда.
– Вер, ты не переживай насчёт дома, – сказал Стас, отрезая себе кусок. – Там же работы непочатый край. Веранду, считай, заново. Я уже прикинул, на четыре метра её можно вытянуть, если фундамент нормальный.
– Ты там был?
Стас поднял глаза на брата. Олег смотрел в тарелку.
– Да мимо проезжали в сентябре, – сказал Стас. – Посмотрели снаружи. Красивое место.
Ключи от тётиного дома были только у меня и у соседки, бабы Мани, которая присматривала за курами, пока их не раздали. Снаружи веранду не измеришь. Я ничего не сказала, только поставила чайник ещё раз, хотя он был полный.
Ночью я лежала и считала. Если Стасу негде жить, если он развёлся и остался без квартиры, тогда понятно. Олег хочет помочь брату. Неловко, некрасиво, за моей спиной, но понятно. Брат есть брат. Может, они думают, что я откажусь, Тамара как-нибудь уступит, и Стас переедет в деревню. Глупо, но по-человечески.
Только почему тогда Олег не сказал прямо: «Вера, пусти Стаса пожить»? Я бы пустила. Я бы, наверное, даже ключи сама отвезла.
Утром Олег был особенно ласковым. Сам сварил кофе, чего не случалось с Восьмого марта. Спросил, не нужно ли мне на работу пораньше, могу ли я отпроситься второго.
– Я ещё не решила, – сказала я.
– А что тут решать? – Кофе он поставил передо мной так, что брызнуло на скатерть. – Вера, я тебя прошу. Не как муж. Как человек. Для семьи надо.
– Для какой семьи? Объясни, я пойму.
– Я объясняю. Дом тебе не нужен. Тамаре твоей тоже. Она в Вологде, ей сюда ездить не с руки. Откажешься в её пользу, у неё будет целый дом, она его продаст, и всем будет хорошо.
– В её пользу? А мне что с этого?
– Она поделится. Я же говорю: по-честному всё будет.
– Ты с ней разговаривал?
Олег отвернулся к окну.
– Созванивались.
Я чуть не уронила чашку. Я сама не разговаривала с Тамарой лет десять, а мой муж, который не помнит, как зовут мою подругу по работе, «созванивался» с моей двоюродной сестрой.
– Откуда у тебя её номер?
– Из твоей книжки. Ты же сама её в шкаф кладёшь, в прихожей. Что такого?
В прихожей, на верхней полке, у меня действительно лежит старая записная книжка в клеёнчатой обложке. Мамина ещё. Там все родственники, даже те, кого уже нет. Я пошла, достала её. Страница на букву «Т» была загнута уголком.
Даже не это меня задело. Задело, что он полез тихо, а сказал только сейчас, когда я спросила.
Вечером, пока Олег был в гараже, я открыла банковское приложение на своём телефоне. У нас с ним общая карта для продуктов, пополняем по очереди. Ничего странного там не было. А потом я вспомнила, что в марте Олег просил у меня сорок тысяч, «на запчасти для машины», и обещал вернуть с премии. Премии, видимо, не было. А машина в гараже как стояла с прошлой осени с разобранной коробкой передач, так и стояла.
Третью ночь подряд я засыпала только под утро.
В субботу я поехала в деревню одна, на автобусе. Олег предлагал отвезти, но я сказала, что хочу побыть там сама, проститься. Он не стал спорить, и это тоже было странно. Обычно он спорит со всем.
Дом встретил меня запахом холодной печи и сушёной мяты. Тётины очки лежали на подоконнике, там, где она их оставила в апреле. Я прошла на веранду и сразу увидела: на полу, у стены, мелом нарисованы две метки, а на подоконнике лежит строительная рулетка. Чужая, жёлтая. У тёти такой не было.
Я вышла к соседке.
– Баба Маня, кто-нибудь приезжал?
– А твой-то приезжал, – сказала она, поправляя платок. – С братом. Я думала, ты знаешь. Ключ у меня взяли, сказали, ты велела. В конце августа было. Ходили, мерили, брат его всё по огороду шагами считал.
– Я ничего не велела.
Баба Маня посмотрела на меня долго, как смотрят на ребёнка, который упал и ещё не понял, что больно.
– Ну так и я ему ключ больше не дам, – сказала она. – Свой отдала уже, а второй-то где? Он вернул, вон, на гвоздике висит.
Ключ висел. Значит, сделать копию они успели бы, если бы захотели. Я сняла ключ с гвоздика и положила себе в сумку. На обратной дороге я позвонила знакомому мастеру из нашего двора и договорилась, что в среду он поменяет замок на доме. Сама заплачу, из отпускных.
Дома Олег встретил меня у двери.
– Ну что, простилась?
– Простилась. Рулетку вашу привезла.
Я положила её на тумбочку в прихожей. Олег посмотрел на неё, потом на меня.
– Это Стаса. Он забыл. Мы просто заехали посмотреть, в каком состоянии дом. Чтобы ты не переживала. Я хотел тебе сказать.
– В августе. С моим ключом. Без меня.
– Вера, не начинай. – Голос у него стал тонким, как бывает, когда он раздражается. – Я для тебя же стараюсь. Чтоб ты знала, во что ввязываешься. Там вложений на полмиллиона.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я тоже постараюсь.
Он не понял, что я имела в виду. Я и сама ещё не до конца понимала.
В понедельник, в обед, я вышла с работы во двор и набрала номер с загнутой страницы. Тамара ответила не сразу, голос был глухой, настороженный.
– Вера? Ну здравствуй.
– Тома, мне надо с тобой поговорить. Про дом.
Пауза была такая длинная, что я подумала, связь оборвалась.
– А что говорить, – сказала она наконец. – Твой муж мне всё уже объяснил.
– Что он объяснил?
– Вера, давай не по телефону. Я, может, приеду. У меня тоже вопросы есть. Ты когда к нотариусу?
– Второго, в десять.
– Значит, и я буду второго. Там и поговорим. При нотариусе.
И положила трубку. Я стояла у мусорных баков, рядом курил наш завхоз, и я не знала, что думать. «Твой муж мне всё уже объяснил». Тамара говорила со мной так, будто это я её чем-то обидела.
Вечером позвонила свекровь. Валентина Петровна звонила редко, по праздникам, и всегда начинала с погоды.
– Верочка, у вас там дожди? А у нас солнце. Я вот что хотела. Ты Олежку не мучай. Он и так весь извёлся. Стасику помочь надо, ты же знаешь, как ему тяжело сейчас.
– Валентина Петровна, а чем именно помочь?
– Ну как чем. Олежка всё сделает, ты только подпиши. Он мне сам сказал: Вера подпишет, и всё. Вы же семья.
Значит, свекровь тоже знает. Знает, что я «подпишу», раньше, чем я сама это решила.
Оставалось три дня. Олег стал дёрганым, проверял телефон, уходил говорить на лестничную клетку. Один раз я услышала через дверь его голос, громкий, но слов было не разобрать, кроме одного: «Успеем». Потом он вернулся и спросил, погладила ли я его серую рубашку на второе число. Он собирался ехать со мной.
– Зачем тебе ехать? Это моё наследство.
– Чтобы ты не передумала, – сказал он и засмеялся, будто пошутил.
В среду мастер поменял замок на доме в деревне. Новый ключ я повесила на свою связку, между ключом от работы и брелоком в виде божьей коровки, который мне подарила внучка. Олегу я ничего не сказала.
В четверг вечером Стас приехал без торта.
– Вер, – сказал он с порога, не разуваясь, – ты же не подведёшь? Мне это очень важно.
– Что тебе важно, Стас? Скажи нормально.
Он посмотрел на Олега. Олег стоял за моей спиной, я чувствовала это затылком.
– Дом, – сказал Стас. – Мне жить где-то надо. Ты же понимаешь.
– Я понимаю. Если бы ты попросил, я бы тебя пустила. Просто попросил.
– Вера, – сказал Олег, – всё уже договорено. Не ломай людям жизнь.
«Всё уже договорено». Про мою половину, которую я ещё даже не приняла. Я поняла, что спорить с ними сейчас бесполезно, они меня не слышат. Они слышат только свою договорённость. Я ушла в ванную, включила воду и постояла так минут пять. Не плакала. Просто не хотела, чтобы они видели моё лицо.
В ту ночь я впервые всерьёз подумала: а может, правда подписать? Дом старый, Олег муж, Стас его брат, свекровь будет довольна. Мне жить с этими людьми. Сколько я уже уступала ради мира: поездку в Сочи, когда свекрови понадобились деньги на зубы, свою комнату, которую мы отдали Стасу на месяц после его развода, отпуск, который я провела на их даче. Уступила бы и тут. Наверное. Если бы не меловые метки на тётиной веранде и не загнутая страница в маминой книжке.
Второго октября мы выехали в восемь. Олег вёл машину Стаса, которую взял на день. Сам Стас ехал с нами, на заднем сиденье, и всю дорогу молчал, только иногда спрашивал брата: «Точно в десять?» До Ростова от Ярославля час с небольшим. Я смотрела на жёлтые берёзы вдоль трассы и думала, что тётя любила эту пору больше всего.
Нотариальная контора была на первом этаже старого купеческого дома. В коридоре стояли три стула и кулер. На одном из стульев сидела полная женщина в бордовом пальто, с сумкой на коленях. Я узнала её не сразу. Тамара постарела, но у неё был тот же подбородок, что у дяди Коли, упрямый.
Олег остановился так резко, что Стас наткнулся на него.
– Это кто? – спросил он вполголоса.
– Тамара, – сказала я. – Вторая наследница. Ты же с ней созванивался.
Олег открыл рот и ничего не сказал. Тамара встала, кивнула мне и посмотрела на Олега так, как смотрят на продавца, который обвесил.
– Ну здравствуйте, Олег. Вот и познакомились.
Нас пригласили всех вместе: Ирина Викторовна вела наше дело и сказала, что раз обе наследницы здесь, удобнее поговорить сразу. Олега и Стаса она попросила подождать в коридоре, но Тамара сказала:
– Нет уж. Пусть зайдут. Мне есть что при них спросить.
Нотариус пожала плечами и разрешила, только посадила их у стены, подальше от стола.
– Вера Андреевна, – сказала Ирина Викторовна, – вы записывались на оформление отказа от наследства. Я обязана вам разъяснить: отказ нельзя будет отменить или забрать обратно. Отказаться вы можете либо просто, либо в пользу другого наследника, в вашем случае это может быть только Тамара Николаевна. В пользу людей, которые не являются наследниками, отказаться нельзя.
– Я понимаю, – сказала я. – Я хочу сначала услышать Тамару.
Тамара достала из сумки телефон и положила на стол.
– В августе мне позвонил вот этот человек, – она кивнула на Олега. – Представился мужем Веры. Сказал, что Вера от своей доли откажется в мою пользу, потому что дом ей не нужен. Но с условием. Я весь дом продаю его брату. За девятьсот тысяч. Быстро, сразу как получу свидетельство. И деньги никому не должна, всё моё. Я ещё удивилась, что Вера такая щедрая. А потом подумала: ладно, у сестры своя жизнь, может, обиделась на тётку.
Я повернулась к Олегу. Он сидел очень прямо и смотрел в стену.
– А мне, Тома, он сказал, что ты согласна и потом «поделишься по-честному».
– Ничем я делиться не обещала, – Тамара хмыкнула. – Мне вообще про тебя ничего не говорили, кроме того, что ты согласна. А потом он прислал мне вот это, чтобы я не сомневалась, что покупатель серьёзный.
Она нашла в телефоне фотографию и повернула экран ко мне. Расписка. Почерк Олега, с той же завитушкой на «в». «Я, Ковалёв Олег Петрович, получил от Ковалёва Станислава Петровича задаток в размере 300 000 рублей в счёт продажи жилого дома и земельного участка в деревне Ивановское. Обязуюсь обеспечить оформление сделки до 31 декабря 2026 года». Дата: двадцать шестое августа.
Дом, который ему не принадлежал. Ни одной доски.
– Это что, Олег? – спросила я.
Первым заговорил Стас.
– Вера, я ему деньги отдал. Мои деньги, с квартиры, которую мы с бывшей поделили. Он сказал, вы с сестрой согласны, просто оформление долгое. Что дом почти даром, потому что родня. Я думал, ты знаешь.
– Задаток за чужое имущество, – спокойно сказала Ирина Викторовна, не поднимая глаз от бумаг. – Это не ко мне. Но обязательств у наследников по такой расписке не возникает. Расписку писал не собственник.
Олег наконец посмотрел на меня.
– Вера, я хотел как лучше. Стасу дом, тебе меньше хлопот. А деньги… мне надо было закрыть кое-что.
– Сорок тысяч на запчасти в марте? – спросила я.
Он дёрнул щекой.
– Займы, – сказал он тихо. – Микрозаймы. Я хотел отдать сразу, с задатка. Отдал уже. Почти всё.
Стас медленно повернулся к брату.
– Ты мои триста тысяч на свои долги пустил?
– Я бы вернул, когда дом оформили бы. Ты бы дом получил!
– Какой дом, Олег? – Стас встал. – Тут две хозяйки сидят, и ни одна мне его не продаёт!
Ирина Викторовна попросила их выйти. На этот раз Тамара не возражала.
Когда дверь за ними закрылась, стало очень тихо. Слышно было, как гудит кулер в коридоре.
– Так что вы решили, Вера Андреевна? – спросила нотариус.
– Я не отказываюсь, – сказала я. – Я хочу подать заявление о принятии наследства. Сегодня.
Она кивнула, будто ждала этого, и достала бланк. Я взяла ручку. Рука не дрожала, я даже удивилась. Паспорт у меня был с собой, свидетельство о рождении мамы и её свидетельство о браке я ещё в мае привозила, копии лежали в деле. Я поставила подпись, и Ирина Викторовна сказала, что через шесть месяцев со дня смерти мы с Тамарой сможем получить свидетельства, каждая на свою половину.
Мы с Тамарой вышли на улицу через заднюю дверь. Олега и Стаса у входа не было, машины тоже. Уехали.
– Прости, – сказала Тамара. – Я думала, это ты всё затеяла. Что вы с мужем меня за дурочку держите. Потому и по телефону не стала говорить. Хотела посмотреть тебе в глаза.
– Посмотрела?
– Посмотрела. – Она вздохнула. – Пойдём чаю попьём. Мне автобус в три.
В кафе напротив мы проговорили два часа. Про тётю Нину, которая учила нас обеих доить козу. Про дядю Колю. Про её сына, который работает в Череповце. Про дом решили так: пока не продаём. Весной приедем обе, посмотрим, что с крышей. Если продавать, то вместе, по нормальной цене и тому, кого выберем сами. Я отдала Тамаре дубликат нового ключа: я заказала два, сама не зная тогда зачем.
Домой я вернулась на автобусе, к вечеру. Олег сидел на кухне. На столе стояла пустая кружка, рядом лежал его телефон экраном вниз.
– Стас требует деньги, – сказал он, не поднимая головы. – Все триста. Грозится в полицию. Мать мне звонила, кричит, что я брата обокрал.
– Это ваши с ним дела, – сказала я. – Ты взял, ты и возвращай.
– Вера, у меня нет. Ты же можешь… с отпускных, или кредит…
– Нет.
Он поднял голову. Двадцать девять лет он слышал от меня «ну ладно», «потерпим», «как-нибудь». А сейчас я сказала одно короткое слово и не стала ничего к нему добавлять.
– Ты меня бросаешь из-за какого-то сарая?
– Нет, Олег. Ты продал меня вместе с этим сараем. Брату, за триста тысяч. Даже не спросив.
Он ушёл ночевать к матери в тот же вечер. Через неделю позвонила Валентина Петровна, уже без разговора о погоде, и сказала, что Олежек устроился вторым сменщиком на склад, чтобы отдавать Стасу, и что я могла бы и пожалеть мужа. Я сказала, что пожалела бы, если бы он хоть раз пожалел меня, и положила трубку. Что я буду делать с нашим браком дальше, я пока не решила. Но решать буду сама.
В субботу я снова поехала в деревню. Баба Маня встретила меня у калитки с банкой квашеной капусты. Я открыла дверь новым ключом, растопила печь, впервые с апреля, и стёрла с пола на веранде меловые метки. Тётины очки так и лежали на подоконнике. Я протёрла их краем кофты и оставила на месте.
За окном догорали берёзы. Чайник на плите тихонько засвистел, и некому было сказать мне, что я опять что-то делаю не так.
