– Да лежат они, мам, никуда не денутся, – сказал муж в трубку.
Я стояла в прихожей в одном сапоге. В ателье в три часа отключили свет, а дома меня ждали к семи. Вадим стоял на балконе за приоткрытой дверью и меня не слышал.
– Тётка ей дом оставила, она его продала и сидит на деньгах, как наседка, – говорил он. – Поворчит и даст. Куда она денется. Ванную тебе сделаем и проводку, всё как ты хотела.
Я стянула второй сапог и прошла через комнату к балкону прямо так, с портновским сантиметром на шее. В ателье я его не снимаю с утра до вечера, а сегодня, когда погас свет, так в нём и ушла.
– Наседка просит уточнить, какую именно ванную, – сказала я.
Вадим обернулся так резко, что чуть не выронил телефон за перила.
– Мам, я перезвоню, – бросил он в трубку и нажал отбой. – Лид, ты чего так рано?
– Свет отключили. Удачно вышло, да?
Он шагнул в комнату и плотно закрыл за собой балконную дверь, как будто там остался кто-то третий.
– Да мы просто прикидывали. У мамы проводка старая, в прошлом месяце розетка искрила. Ты же знаешь.
– Знаю. Прикидывайте на свои, – сказала я. – Тётины деньги – мои. Я их отложила на себя: на зубы, на старость, на что захочу.
– На зубы, – хмыкнул он. – Два миллиона четыреста на зубы.
– Смотри-ка, сумму ты помнишь до тысячи. А мой размер обуви на Восьмое марта у продавщицы спрашивал.
Вадим сел на диван и потёр лицо ладонями. Так он делал всегда, когда хотел, чтобы его пожалели раньше, чем отругают.
– Лид, ну что ты сразу. Мать одна живёт, ей семьдесят шесть. Мне что, о ней не думать?
– Думай. Только вслух и со мной, а не на балконе про мою наседку.
– Да это я так, к слову.
– Тогда давай так, – сказала я и сняла сантиметр с шеи. – Про тётины деньги больше ни ты, ни Римма Аркадьевна не говорите. Ни по телефону, ни при мне, ни за спиной. Хочешь помочь маме – у нас есть общие, на машину. Половина там твоя, её и предлагай.
Он поднял обе ладони, как будто сдавался.
– Понял я, понял. Твои так твои.
Вадим ушёл на кухню ставить чайник, и я слышала, как он выбирает себе кружку. Кружек у нас четыре, выбирал он минуты три.
Вечером, когда я уже легла, у него пискнул телефон. Он прочитал, повернулся ко мне спиной и сказал в стену:
– Мама в субботу на обед зовёт. Посоветоваться хочет.
– О чём? – спросила я.
– Не сказала.
Телефон он сунул под подушку. Обычно он оставлял его на тумбочке экраном вверх, и будильник звенел у меня над самым ухом.
***
Римма Аркадьевна встретила нас в фартуке поверх выходного платья. На столе стояли борщ, пирожки с капустой и толстый каталог кухонной мебели, из которого торчали жёлтые бумажки-закладки.
Карина, сестра Вадима, уже сидела у окна и листала в телефоне образцы плитки. Она кивнула мне, не поднимая глаз.
– Садитесь, пока горячее, – сказала свекровь. – Лидочка, пирожки бери, с утра пекла. И пальто моё потом забери, подкладка совсем разлезлась. Тебе там на пять минут.
– Заберу, – сказала я. – Только это не пять минут, а целый вечер.
– Ну вот вечерком и посидишь, – улыбнулась она.
Ели минут десять. Потом Римма Аркадьевна отодвинула тарелку и положила ладонь на каталог, как кладут руку на книгу перед присягой.
– Я вот о чём хотела, – сказала она. – Кухня у меня разваливается, у шкафа дверца на одной петле висит. Проводка – сами знаете. Ванна ржавая. А у вас деньги на машину лежат. Машина что? Железо. Сегодня новая, завтра ржавая, как моя ванна. А кухня – это на всю жизнь. Вложились бы, а я потом, как смогу.
– Мам, конечно, – сразу сказал Вадим. – Машина подождёт, мы всё равно не решили, какую брать.
– Мы решили, – сказала я. – В апреле. Серую, на автомате. Ты её сам в салоне выбирал и полчаса сидел за рулём.
– Лида, ну это же мама.
Римма Аркадьевна раскрыла каталог на первой закладке и развернула ко мне.
– Вот эта. Четыреста тысяч, но это со столешницей и с вытяжкой.
– Четыреста тысяч за шкафчики? – спросила я.
– Это ещё по-божески, – сказала Карина, не отрываясь от телефона. – Подруга моя за шестьсот ставила, и у неё через год фасады облезли.
– Мне ведь много не надо, – вздохнула свекровь. – Я не для себя прошу.
Закладок в каталоге было двадцать три. Я пересчитала, пока она вздыхала.
– Для человека, которому много не надо, у вас очень трудолюбивый каталог, – сказала я.
Карина хрюкнула в телефон и тут же сделала вид, что поперхнулась чаем. Римма Аркадьевна закрыла каталог и переложила его себе на колени.
– Мам, плитку берём бежевую, – сказала Карина так, будто ничего не было. – Я же говорила. Серая – как в поликлинике.
– Тебе виднее, Кариночка, – кивнула свекровь.
Вадим потянулся за пирожком и сказал с набитым ртом:
– Короче, мам, считай, решили. В понедельник переведу.
Я поставила чашку на блюдце. Четыре дня назад он сказал мне «понял я, понял». Сейчас он жевал пирожок и решал за меня так спокойно, будто речь шла о хлебе к ужину.
– Вадим, – сказала я. – Общие деньги – это пополам. Свою половину я на ремонт не даю. Твою переводи, это твоё право. Но только твою.
За столом стало тихо. Было слышно, как у соседей сверху крутится стиральная машина.
– Вот, значит, как, – сказала Римма Аркадьевна. – Я думала, ты в семью пришла, а ты с калькулятором.
– Я в семью пришла, Римма Аркадьевна. Не в кассу, – ответила я.
– Мама у Вадика одна, между прочим, – сказала Карина и наконец подняла на меня глаза.
– А жена у него, выходит, запасная, – сказала я.
Вадим уставился в тарелку. Свекровь встала, вышла в прихожую и вернулась с пальто на плечиках и листом, сложенным вчетверо.
– Пальто вот. А это смета на ванную и проводку. Ты посмотри дома, ты же у нас считать умеешь.
Лист она сама сунула мне в сумку, в боковой карман, и застегнула молнию.
В автобусе Вадим всю дорогу смотрел в окно. Уже у подъезда он сказал:
– Ладно. Не хочешь – не надо. Я маме сам объясню.
– Объясни, – сказала я.
Смету я так и не развернула. Пальто свекрови я перешивала три вечера: подкладка расползлась так, что латать было не за что, и я поставила новую, вишнёвую, из остатков от чужого заказа.
***
В четверг я отпросилась пораньше и повезла пальто Римме Аркадьевне.
Дверь в её квартиру стояла нараспашку. В прихожей пахло цементом, пол был застелен плёнкой, а вдоль стены высились коробки в заводской упаковке. На верхней кто-то написал маркером: «Фасады. Беж».
Из кухни вышел мужчина в рабочем комбинезоне, с карандашом за ухом.
– Вы к кому?
– К Римме Аркадьевне. Я невестка, – сказала я. – Это вы ей кухню делаете?
– Ставим уже, – сказал он и кивнул на коробки. – Сергей меня зовут. Хозяйка в магазин отошла, сейчас вернётся. Проходите, только на плитку не наступайте, она ещё сохнет.
Старой кухни не было. Стены до середины были выложены новой плиткой, бежевой, а на полу лежали трубы и моток провода.
– Быстро вы, – сказала я. – Мы ведь только в субботу это обсуждали.
– Какая суббота, – удивился Сергей. – Аванс ещё в августе внесли. Кухню шесть недель ждали, мы с понедельника тут.
Я достала телефон и набрала Вадима. Он ответил не сразу.
– Лид, я на складе, давай потом.
– Сейчас, – сказала я. – Сколько у нас на машину?
Он помолчал.
– Ну перевёл я маме часть. Вечером поговорим, у меня фура под разгрузкой.
И отключился.
На лестнице послышались голоса. Первой вошла Римма Аркадьевна, за ней с пакетами из строительного магазина – Карина. Свекровь увидела меня и встала так, что дочь ткнулась пакетом ей в спину.
– Лидочка, – сказала Римма Аркадьевна. – А ты чего не позвонила?
– Пальто привезла. Подкладку поменяла, – ответила я.
Карина обошла мать, поставила пакеты на коробку и сразу заговорила с бригадиром:
– Сергей, розетки у окна по моему плану, три штуки. Я вам скидывала.
– Помню, хозяйка, – сказал Сергей. – Всё как в проекте.
– Хозяйка? – спросила я.
Карина посмотрела на мать. Мать посмотрела на пальто у меня в руках.
– Ну подарила я Каринке квартиру, – сказала Римма Аркадьевна. – Весной ещё. Мне тут всё равно доживать, а ей потом не бегать по нотариусам. Что такого?
– Ничего, – сказала я. – Просто уточняю. Кухню на наши с Вадимом деньги вы ставите в квартиру Карины. А ванную вам в субботу хотелось за мои.
– А что такого? – Карина пожала плечами. – Вадик сам предложил. Мама у него одна, а ты, ну, сама понимаешь.
– Не понимаю. Договаривай, – сказала я.
– Ты нам не родная, – сказала она. – Вот тебе и не говорили.
Я расстегнула сумку. Смета лежала там же, в боковом кармане, сложенная вчетверо. Я развернула её первый раз. Сверху, над столбиком цифр, печатными буквами стояло: «Заказчик: Карина Олеговна».
Субботний обед, борщ, пирожки, двадцать три закладки. Для чего всё это, если аванс внесли ещё в августе? Меня звали не советоваться. Меня звали кивнуть на то, что уже сделано, а потом оплатить остальное из тётиных денег.
Я положила смету на коробку с надписью «Фасады. Беж» и разгладила ладонью.
– Это вам, Карина Олеговна, – сказала я. – Заказчик здесь вы, вот и оплачивайте.
Пальто я повесила на крючок в прихожей, прямо поверх куртки Сергея.
– Подкладка новая, вишнёвая. Это бесплатно. В последний раз.
– Лида, постой, – Римма Аркадьевна взяла меня за рукав. – Ну что ты, мы же семья.
– Семья – это когда спрашивают до августа, а не в субботу после, – сказала я и вынула рукав из её пальцев.
Сергей с карандашом за ухом смотрел то на меня, то на смету и не знал, куда деть руки.
***
Вадим пришёл в девятом часу с тортом. Поставил коробку на стол и долго возился с ленточкой, пока я не подала ему ножницы.
– Мама плачет, – сказал он. – Карина говорит, ты там устроила.
– Я там пальто повесила, – сказала я. – Покажи счёт.
Он вздохнул, открыл приложение и повернул телефон ко мне. На накопительном счёте стояло: 12 300.
– Там было семьсот тысяч, – сказала я.
– Было. Мама вернёт. Не сразу.
– Из чего? С пенсии? Квартира Каринина, кухня Каринина. Мама мне что вернёт, ключ от чужой двери?
– Лид, давай без бухгалтерии. – Он отложил ножницы. – Ты двадцать лет живёшь в моей квартире, и я тебя ни разу ничем не попрекнул. Могла бы и для мамы.
– Вот сейчас и попрекнул, – сказала я. – Зато сразу квартирой.
Он поморщился, как будто я сказала что-то неприличное при гостях.
– Короче. Сергею я пообещал, что ванную в ноябре оплатим. Завтра снимешь деньги на мамину ванную. Хотя бы половину. Если боишься в банк одна, я с тобой съезжу.
Я посмотрела на торт. «Наполеон», мой любимый. Он купил его по дороге, где-то между «мама плачет» и «завтра снимешь».
– Сниму, – сказала я.
Вадим выдохнул, разулыбался и наконец разрезал торт.
– Ну вот. А я маме говорю: Лида у меня разумная, покипит и поймёт.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Можно было подать на развод и раздел и отсудить половину тех семисот: деньги общие, это знает каждый, кто хоть раз смотрел передачу про раздел имущества. Я бы выиграла. Но не хотела. Не потому, что жалко Вадима. Я не хотела ни одного разговора, ни на кухне, ни в суде, где я прошу у них моё же обратно. Что я стала бы просить, своё?
Квартиру у вокзала я сняла той же ночью, по объявлению. Переписывалась с хозяйкой до часу, пока Вадим спал, и перевела ей за два месяца вперёд.
Утром он ушёл на склад в половине восьмого и поцеловал меня в макушку.
К девяти я была в банке, к самому открытию. Накопительный счёт закрыли за двадцать минут: снять с него можно в любой день, без потери процентов. Деньги ушли на карту другого банка, которую я оформила в том же торговом центре этажом ниже. Приложение старого банка мне когда-то ставил Вадим, и пароль от него он знал.
– Вам никто сейчас по телефону не подсказывает, что делать? – дважды спросила девушка за стойкой.
– Никто, – сказала я.
В обед хозяйка отдала мне ключи прямо у подъезда.
– Только чтоб без скандалов, – сказала она. – У меня соседи нервные.
– Скандалов не будет, – сказала я.
Домой я вернулась в два. Собрала две сумки: зимнее, документы, тётину шкатулку с пуговицами. Швейную машинку завернула в покрывало и вынесла третьим заходом.
Письмо написала на листке из блокнота, за кухонным столом, рядом с недоеденным тортом.
«Вадим. Деньги я сняла, как ты сказал. Все. На мамину ванную их не будет: они тётины и мои. Наши ты уже отдал на Каринину кухню, так что делить нам больше нечего. Ключи на полке у зеркала. Через маму меня не ищи».
Ключи я положила на полку под зеркало. Сантиметр, который всегда висел на крючке у двери, сняла и надела на шею.
Дверь съёмной квартиры закрылась за мной в половине седьмого. Я поставила сумки у порога и села на табуретку, не снимая пальто. На кухне капал кран, и капал он теперь только для меня. Я сидела и слушала его, пока за окном не стемнело.
В девять пятнадцать телефон зазвонил в первый раз.
***
– Ты что творишь? – закричал Вадим, как только я взяла трубку. – Верни деньги. Я заявление напишу, что ты их украла.
– Пиши, – сказала я. – Счёт был на моё имя, деньги тётины. Участковому будет что почитать.
– Мама из-за тебя с давлением лежит.
– Вызови ей врача. Номер ты знаешь.
Он сказал ещё что-то про квартиру, про двадцать лет, про то, что без него я пропаду. Я дослушала до слова «пропадёшь» и заблокировала номер.
Через час позвонили с номера Карины. Голос был Риммы Аркадьевны, тихий и ласковый, тот самый, которым она в субботу просила меня посмотреть смету дома.
– Лидочка, ну вернись. Ну погорячились. Мы же по-хорошему хотели.
– По-хорошему спрашивают до, – сказала я.
Тогда трубку взяла Карина.
– Мама у Вадика одна, а ты бессовестная. Бог всё видит.
– Вот и хорошо, что видит, – сказала я и заблокировала и этот номер.
Два дня приходили сообщения с незнакомых номеров: от двоюродной тётки Вадима, от соседки свекрови, один раз даже от Сергея: мой номер ему дала свекровь, и он спрашивал, кто будет платить за ванную. Сергею я ответила одной строкой: заказчик в смете – Карина Олеговна, с неё и спрашивайте. Остальное удаляла, не читая.
Через восемь месяцев я купила однушку в старой пятиэтажке на Заречной: второй этаж, окна во двор, на тополь. Хватило тётиных денег и того, что я откладывала с зарплаты, пока снимала у вокзала. Ключи мне отдали в банке, в маленькой комнате без окон, и я долго держала их в кулаке, прежде чем убрать в сумку.
Карина весной выложила фотографии своей кухни, бежевой, с подсветкой под шкафами. Мне их переслала знакомая из ателье с вопросом, не та ли это самая. Та самая. Ванную у них, говорят, так и не доделали: Сергей ушёл на другой объект, и старая ванна стоит, где стояла.
Вадим ни разу не спросил, где я живу и на что. Только про деньги, и только через других. Под Новый год передал через ту же тётку, что ждёт меня, замок менять не станет, а мои ключи так и лежат на полке у зеркала.
В первую субботу в своей квартире я сняла с шеи сантиметр и смерила окно на кухне. Сто двадцать на сто сорок. Шторы выберу сама.
