Алена вышла из продуктового с двумя пакетами, и ручка того, где лежала картошка, сразу врезалась в пальцы. Она перехватила пакет поудобнее, подняла голову и увидела серую машину мужа, приткнутую у бордюра напротив цветочного салона. Эту машину с вмятиной на заднем крыле она узнала бы и в темноте, потому что вмятину Виталий полгода собирался выправить и полгода жалел на это денег.
Сам Виталий стоял внутри, за стеклом, и держал в руках розы. Он поворачивал букет к лампе, трогал пальцем бутоны и что-то говорил продавщице, молоденькой девочке в зеленом фартуке. Девочка кивала, уходила в подсобку и возвращалась с новыми цветами, а он снова разглядывал их так же придирчиво, как разглядывал на рынке говядину, когда подозревал, что ему подсовывают вчерашнюю.
Алена поставила пакеты прямо на мокрый асфальт у крыльца. Три недели назад у них было восемнадцать лет со дня свадьбы, и она тогда у метро, где бабушка торговала гвоздиками из ведра, сказала ему почти в шутку, что ей хватит трех штук. Виталий даже шаг не сбавил.
– Аленка, ну ты же взрослая женщина. Это деньги на ветер, постоят три дня и в помойку. Я лучше роллов вечером закажу, хоть поедим нормально.
Роллы он тогда заказал самые дешевые, с крабовыми палочками, и сам съел больше половины, пока по телевизору шел футбол.
За стеклом продавщица начала заворачивать букет в крафтовую бумагу, но Виталий остановил ее ладонью и показал на что-то на витрине. Девочка принесла широкую бордовую ленту. Алена считала розы, дошла до пятнадцати и сбилась. Тогда она достала телефон и набрала мужа. Она видела, как он полез в карман куртки, посмотрел на экран, нахмурился и сбросил вызов, а потом убрал телефон и опять повернулся к прилавку.
Пакеты остались на крыльце, когда она рванула на себя дверь салона.
– Это кому? – спросила Алена громко, еще с порога.
Виталий обернулся так резко, что задел локтем высокое ведро с хризантемами. Продавщица ойкнула и кинулась его ловить. На прилавке лежал длинный чек, и Виталий, даже не глядя, сгреб его ладонью и сунул в карман.
– Ты что тут делаешь?
– Я тут живу, Виталик, в трех домах отсюда! Это ты что тут делаешь? Кому розы?
– Это по работе.
– По какой работе?! Ты у нас кто, флорист?
– Алена, не начинай. Это рабочий вопрос, тебя он не касается.
Он сказал это тихо, сквозь зубы, и покосился на продавщицу. Девочка уткнулась в бант и с большим усердием расправляла на нем каждую петлю.
– Меня не касается? – Алена шагнула к прилавку и ткнула пальцем в букет. – Девушка, сколько стоит вот этот веник?
– Восемь четыреста, – пискнула продавщица и тут же залилась краской, потому что Виталий на нее посмотрел.
– Восемь четыреста! – Алена засмеялась, и смех у нее вышел громкий, некрасивый, с каким-то лаем. – А мне три гвоздики на годовщину пожалел, это деньги на ветер! Помнишь? Сто пятьдесят рублей! Восемнадцать лет брака, и сто пятьдесят рублей на ветер!
– Ты можешь не орать?
– Не могу! Я хочу знать, кому мой муж покупает розы за восемь тысяч, пока я картошку по акции беру!
В дверях показалась женщина с собачкой на руках, постояла секунду и попятилась обратно на улицу. Виталий молча приложил карту к терминалу, дождался писка, забрал букет и прижал его к груди, прикрывая локтем от жены.
– Дома поговорим, – сказал он и пошел к двери.
– Виталик! Я с тобой разговариваю!
Он сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье и придержал его рукой, чтобы не съехал на коврик. Потом уехал, и Алена осталась на крыльце рядом со своими пакетами, из одного уже выкатилась на асфальт картофелина. Она подняла ее, отряхнула о куртку и стояла с ней в руке, пока продавщица за стеклом не отвернулась.
Виталий пришел домой в девятом часу, без цветов. Ужин Алена не готовила, она гладила его рубашки, потому что утюг хотя бы давал рукам тяжесть, и когда хлопнула входная дверь, у нее на локте висела голубая, его любимая, для совещаний.
– Ну? – сказала она, не выключая утюг.
– Что ну? Ирине из нашего отдела. Мы всем отделом скинулись, а меня попросили купить, потому что я на машине. Довольна?
– Какой Ирине?
– Ирине Сергеевне. Ты ее на корпоративе видела, светленькая такая, в очках.
Светленькую Алена помнила хорошо. Весь тот вечер Ирина подкладывала Виталию салат, подливала ему морс и смеялась над его анекдотами, хотя анекдоты у него остались те же, что двадцать лет назад.
– А в магазине ты почему мне этого не сказал? Чек зачем прятал?
– Потому что ты орала на весь магазин! Мне перед девчонкой стыдно было, ты понимаешь или нет?
– А повод-то какой? День рождения?
– Повод, – Виталий махнул рукой и пошел в ванную, на ходу стягивая свитер. – Все, Ален, я устал, дай мне помыться.
Телефон он оставил на кухонном столе, экраном вверх. Через пять минут, когда в ванной уже шумела вода, экран засветился, и на нем высветилось: Ирина работа. Алена смотрела на него, пока звонок не пошел на третий круг, а потом взяла трубку.
– Виталь, это я, – заговорил женский голос торопливо и немного в нос, как говорят после слез. – Я просто не могу не позвонить. Мне девочки сказали, что это ты все сам, что никто не скидывался. Спасибо тебе, слышишь? Я такого вообще не ожидала, мне никто никогда в жизни…
– Это его жена, – сказала Алена.
На том конце стало тихо, потом что-то зашуршало.
– Ой. Извините, пожалуйста, я потом перезвоню.
Алена дослушала короткие гудки, с телефоном в одной руке и рубашкой в другой прошла по коридору и распахнула дверь ванной.
– Никто не скидывался, да?! Всем отделом, да?!
Виталий отдернул шторку, мокрый, с пеной на голове.
– Ты что, мой телефон взяла?!
– Он звонил! Твоя Ирина звонила и благодарила тебя лично! В слезах благодарила, Виталик, ей никто никогда в жизни такого не дарил!
Он выскочил из ванны прямо на кафель, залил весь пол, выхватил у нее телефон мыльной рукой и чуть его не уронил.
– Ты совсем уже? Ты в мои звонки лезешь!
– Твои?! Я тебе жена или кто?! Восемнадцать лет мы с тобой живем, или я так, квартирантка?!
– Я тебе сказал, что это не твое дело! Сколько раз повторять?!
Алена швырнула в него рубашку. Голубая рубашка, которую она только что выгладила до последней складочки на манжете, шлепнулась в лужу у его ног, и он даже не посмотрел вниз. Ночевал Виталий в зале, телевизор там бубнил до двух часов, а утром рубашка так и лежала скомканная на стиральной машине.
На следующий день Алена отпросилась с работы в три часа и соврала заведующей, что у матери опять подскочило давление. В автобусе она дважды открывала переписку с Виталием, писала ему что-нибудь короткое и злое и дважды стирала. Его офис был на Заводской, в бывшем здании проектного института, где теперь на каждом этаже сидело по пять фирм, и она встала за остановкой, откуда хорошо было видно крыльцо.
В половине шестого дверь открылась, и вышли двое. Виталий был без шапки, в расстегнутой куртке, рядом с ним стояла Ирина в светлом пальто и с большим пакетом, из которого торчали бордовые розы. Они отошли к урне, Ирина закурила, держа сигарету как-то неумело, двумя пальцами, а Виталий достал из внутреннего кармана белый конверт и протянул ей.
Ирина замотала головой и спрятала руки за спину. Тогда он сам сунул конверт в карман ее пальто, придержал там своей рукой, а она вдруг уткнулась лбом ему в плечо. Алена видела, как она вытирает глаза рукавом и как Виталий неловко хлопает ее по спине, раза три, по-мужски, будто выбивает пыль из ковра.
Через парковку Алена шла быстро, почти бежала, и чуть не налетела на чью-то машину.
– Это тоже всем отделом, да?! – крикнула она еще издалека.
Ирина отшатнулась и уронила сигарету. Виталий развернулся, и лицо у него пошло красными пятнами от шеи вверх.
– Алена, ты что тут…
– Я тут что?! Я тут смотрю, как мой муж конверты чужим бабам по карманам раскладывает! Что там, Виталик? Деньги? На съемную квартиру?!
Она выдернула конверт из кармана Ирины так, что треснул шов на подкладке, и рванула бумагу. Ирина вскрикнула. На асфальт выпали сложенные вдвое листы и узкая розовая квитанция, Алена подхватила листы и развернула верхний. Это было письмо на фирменном бланке, где Ирину Сергеевну называли ответственным, грамотным и незаменимым сотрудником и рекомендовали любому работодателю, а внизу стояла подпись Виталия и его должность.
Алена прочитала первую строчку, потом вторую и подняла глаза. Ирина стояла бледная, с мокрыми щеками и смотрела на нее без всякой злости.
В этот момент дверь офиса снова хлопнула, и по ступенькам спустился высокий грузный мужчина в дорогом расстегнутом пальто, с ключами от машины на пальце.
– Что за базар у входа? – спросил он, оглядев всех троих. – Ирина Сергеевна, вы еще здесь? Я думал, вы уже освободили нам кабинет.
– Я ухожу, Николай Петрович.
– Вот и уходите. Виталий Андреевич, а это у нас кто?
– Жена, – ответил Виталий глухо.
– Жена, – повторил Николай Петрович и усмехнулся, глядя на рваный конверт в руках у Алены. – Семейные разборки, Виталий Андреевич, принято устраивать дома. И рекомендации на фирменном бланке без моей подписи у нас тоже никто не пишет. Это я вам так, на будущее говорю.
Он нажал на брелок, его черная машина мигнула фарами, и через минуту он выехал с парковки, даже не притормозив у шлагбаума. Виталий смотрел ему вслед, и на скулах у него ходили желваки.
– Алена, вы не подумайте ничего, – заговорила Ирина, быстро и сбивчиво, комкая в руках перчатку. – Я увольняюсь, мне вчера заявление подписали. Даже отработать две недели не дали, Николай Петрович сказал, чтобы духу моего здесь до пятницы не было. А Виталий Андреевич мне просто помогает, вечер прощальный устраивает, кафе, цветы, вот письмо это написал, потому что больше никто бы не написал…
– За что? – спросила Алена, и голос у нее сел.
Ирина посмотрела на Виталия.
– Вы ей не рассказывали?
– Ира, не надо.
– Нет, надо! – Ирина вдруг почти закричала, и двое парней у крыльца перестали курить и обернулись. – Я из-за этого два года тут хожу по стеночке! Два года назад Виталий Андреевич отправил оплату не тому поставщику, ошибся в реквизитах, триста сорок тысяч ушли неизвестно куда. Николай Петрович искал, кого выгнать, и я сказала, что это я платежку делала. У меня ни детей, ни ипотеки, а у него семья, вы, сын в институте на платном… Мне выговор, премию сняли на полгода, и с тех пор он меня ел поедом каждый божий день. Вот и доел.
Алена посмотрела на мужа. Виталий стоял, сунув руки в карманы, и пинал носком ботинка пробку от бутылки, загоняя ее под урну. Она опустила глаза на письмо, которое держала в руках, и увидела, что оно порвано по сгибу почти пополам, прямо через слово незаменимый.
– Извините, – сказала Алена и протянула листы Ирине. – Его, наверное, можно скотчем…
– Ничего страшного, я распечатаю, – Ирина взяла письмо, сложила его как попало и сунула в пакет к розам. – До свидания, Алена.
Она пошла к остановке, пакет бился о ее колено, и одна роза свесилась через край головкой вниз.
В машине Виталий молчал до первого светофора. Алена сидела с сумкой на коленях и держалась за ее ручки обеими руками.
– Почему ты мне не сказал? – спросила она наконец. – Два года, Виталик.
– А что я должен был тебе сказать? Что я, как пацан, чуть не вылетел с работы из-за одной цифры в реквизитах? Что меня баба из соседнего кабинета прикрыла? Чтобы ты мне это потом при каждом удобном случае припоминала?
– Я бы не припоминала!
– Ты мне гвоздики три недели припоминаешь! – он ударил ладонью по рулю, и машина сзади коротко загудела, потому что светофор уже горел зеленым. – Человек ко мне по-человечески, она для меня то, что никто бы не сделал, а ты пришла и при Николае весь этот цирк устроила! Ей теперь из-за тебя и рекомендация эта боком выйдет, ты понимаешь?!
Алена отвернулась к окну. Когда они подъехали к дому, она сунула руку в карман куртки за ключами и нащупала там что-то бумажное. Это была розовая квитанция из конверта, которую она, оказывается, подобрала с асфальта и машинально сунула себе. Кафе «Березка», банкетный зал, предоплата за двадцать человек, двадцать пять тысяч рублей.
Алена разгладила квитанцию на колене, медленно сложила ее вчетверо и убрала в кошелек, в то отделение, где у нее лежали чеки за коммуналку.
***
Утром Виталий ушел раньше обычного, даже кофе не допил, и чашка так и стояла на подоконнике с темным ободком. Алена дождалась, пока внизу хлопнет дверь подъезда, достала из кошелька розовую квитанцию и разгладила ее ладонью на столе. Внизу мелким шрифтом был напечатан телефон кафе.
Трубку там взяли не сразу, и женщина на том конце что-то жевала.
– Кафе «Березка», слушаю.
– Здравствуйте, я по поводу банкета в пятницу, на двадцать человек, – Алена сама удивилась, каким ровным и деловым у нее получился голос. – Заказывал Виталий Андреевич. Я из бухгалтерии, мне надо закрыть авансовый отчет, а у меня одна квитанция на руках. Вы не подскажете, он сразу все вносил или частями?
– Сейчас посмотрю, – женщина зашуршала бумагами. – Частями, по-моему. Ага, вот, бронь с двенадцатого августа. Первый взнос пять тысяч в августе, потом десять в сентябре, и последний в октябре, двадцать девятого числа. Вам чеки на почту скинуть?
– Не надо, спасибо, – сказала Алена и нажала отбой.
Двадцать девятого октября они ходили в торговый центр, потому что у нее развалились зимние сапоги и подошва на левом отстала так, что в нее набивался снег. Виталий тогда долго вертел в руках ценник на тех, замшевых, за девять тысяч, и сказал, что можно поносить старые еще сезон, если отнести в ремонт к армянину у рынка. Она отнесла и отдала шестьсот рублей, а армянин посмотрел на сапоги и покачал головой.
На работу Алена в тот день так и не поехала, позвонила и сказала, что матери хуже. Она вытащила из шкафа старые сапоги, поставила их в прихожей посреди коврика, носками к двери, и до вечера мыла окна во всей квартире, хотя был ноябрь и мыть их было глупо.
Виталий пришел в семь, споткнулся о сапоги и чертыхнулся.
– Это что за выставка?
– Это мои сапоги, Виталик, которые еще сезон поносить можно, – Алена вышла из кухни с тряпкой в руке. – Иди мой руки, ужин на столе.
Ужин действительно стоял на столе, и рядом с его тарелкой, прижатая солонкой, лежала розовая квитанция. Виталий сел, взял вилку, увидел бумажку и положил вилку обратно.
– Ты ее с асфальта подобрала, что ли?
– Подобрала. И в кафе позвонила. С августа, Виталик, ты с августа на нее копил! Пятерку в августе, десятку в сентябре, а двадцать девятого октября, в тот самый день, когда мы с тобой ходили за сапогами, ты им последние десять тысяч отнес!
– Ты в кафе звонила? – он отодвинул тарелку. – Ты совсем, Алена, с катушек слетела? Ты за мной следишь?
– Я за тобой слежу?! – тряпка полетела в раковину. – Я восемнадцать лет у тебя на каждую ерунду разрешения спрашиваю! Крем за восемьсот рублей, это много! Подарок маме на юбилей, давай переведем деньгами, ей так удобнее! Цветы, это деньги на ветер! А для Ирины Сергеевны у тебя и кафе, и розы с ленточкой, и письмо на бланке! Почему, Виталик? Ты мне можешь просто ответить, почему ей можно, а мне нельзя?!
Виталий встал так резко, что табуретка проехала ножками по плитке и стукнулась о батарею.
– Потому что она мне спасибо сказала! Ты это хотела услышать? Она мне два года назад жизнь спасла, а потом еще и спасибо сказала, когда я ей кофе из автомата принес! А ты мне когда последний раз спасибо говорила?
– За что?! За что я тебе должна спасибо говорить?!
– Вот! – он ткнул в нее пальцем. – Вот об этом я и говорю! За что! Я смеситель в ванной поменял в субботу, ты пришла и сказала, что мог бы и в марте поменять, когда я обещал. Я твою мать на дачу возил все лето каждую пятницу, по сто двадцать километров туда и обратно, и ты мне ни разу, ни одного раза не сказала, что я молодец! Ты говорила, что я опять долго собирался и что в машине воняет бензином! Я зарплату домой приношу всю, до копейки, ты мне хоть раз сказала спасибо за зарплату?
– Это твоя обязанность!
– А цветы тебе дарить, это тоже моя обязанность?! – он уже кричал, и сосед за стеной застучал чем-то по батарее. – Я тебе подарю, а ты мне скажешь, что розы не те, что гвоздики лучше, что дорого, что лучше бы на сапоги дал! Я тебя знаю, Алена! Ты мне в двухтысячном году на день рождения сказала, что тюльпаны твои не любимые, и все, я больше не покупал!
Алена смотрела на него и молчала, потому что про тюльпаны она не помнила вообще ничего. Какой двухтысячный год, какие тюльпаны, они тогда жили у его матери в однушке и спали на раскладушке за шкафом.
– Ты двадцать пять лет ждал, чтобы мне это сказать? – спросила она тихо.
– Я ничего не ждал. Я просто не покупаю. Мне на работе Ира говорит спасибо, Николай хоть и сволочь, но премию дает, а дома мне говорят, что смеситель надо было в марте. Вот и вся моя бухгалтерия.
Он взял куртку и ушел в гараж, и Алена слышала, как он долго не может вставить ключ в замок их железной двери, а потом тяжело спускается по лестнице. Тарелку с котлетами она убрала в холодильник целиком, не перекладывая, прямо с вилкой.
На следующий день он вернулся с цветами. Алена услышала, как он топчется в прихожей, шуршит бумагой и кашляет, а когда вышла, он стоял в куртке и держал перед собой букет белых хризантем, перевязанный той же бордовой лентой. Она узнала ленту, и он увидел, что она узнала, и покраснел.
– Это тебе, – сказал он. – Из того же магазина. Девчонка меня запомнила, представляешь, спрашивает, ну что, помирились?
– И что ты ответил?
– Сказал, что не знаю.
Он протянул букет, и Алена убрала руки за спину. Хризантемы так и повисли между ними, Виталий держал их неловко, головками вниз, как держат пакет с мусором.
– Не возьму, – сказала она.
– Ален, ну что опять не так? Ты же хотела! Восемнадцать лет просила!
– Я хочу знать, почему тебе понадобилась чужая женщина, которую выгнали с работы, чтобы ты на меня посмотрел. Вот объясни мне это, а потом я возьму.
Виталий постоял, разглядывая хризантемы, потом снял ботинки, наступая на задники, прошел на кухню и стал открывать подряд все шкафы. Он хлопал дверцами, заглядывал наверх, на антресоль, двигал кастрюли.
– Что ты ищешь?
– Вазу.
– У нас нет вазы, Виталик.
Он обернулся, и лицо у него было растерянное и злое сразу.
– Как нет?
– Так нет. Была одна, хрустальная, твоя мама на свадьбу подарила, она треснула при переезде в две тысячи девятом, и я ее выбросила. Новую я не покупала, потому что ставить в нее нечего.
Виталий постоял еще немного, потом достал с нижней полки трехлитровую банку, в которой летом стояли соленые огурцы, налил воды из-под крана и сунул туда хризантемы прямо с лентой. Банка оказалась низкой для букета, и цветы завалились набок, на край стола.
– Ладно, – сказал он и сел на табуретку. – Ладно, я не знаю, как объяснять. Я правда не знаю, Ален. Давай мы поговорим, только нормально, без вот этого, без сапог в коридоре. Про все поговорим. Про деньги, про мать твою, про смеситель этот проклятый. Я не умею, но давай.
– Сколько они стоили? – Алена кивнула на банку.
Он посмотрел на хризантемы и пожал плечами.
– Какая разница.
Она удивилась этому больше, чем самим цветам, и села напротив. Разговаривали они до половины первого и ничего толком не решили. Виталий два раза вставал и уходил курить на балкон, хотя бросил шесть лет назад, а Алена один раз расплакалась, громко, с соплями, когда он сказал, что последний раз видел ее счастливой на свадьбе у сына, и то после третьей рюмки. Он сказал, что в пятницу все-таки поедет к Ирине на прощальный вечер, на час, потому что кафе уже оплачено и люди придут. Алена сказала, что пусть едет. Хризантемы она так и не взяла в руки, банка простояла на краю стола до утра, и утром Алена переставила ее на холодильник, чтобы не мешала резать хлеб.
В пятницу Виталий вернулся в начале десятого, трезвый, с коробкой торта, который Ирина велела передать жене. Торт был наполовину съеден, и он сказал, что Ирина извинялась за весь тот день у крыльца, а потом плакала, а потом все пели под караоке, и Николай Петрович прислал в общий чат одно слово, и это слово было удачи. Алена поставила торт в холодильник и ничего не спросила.
Хризантемы завяли через неделю, листья у них почернели и скрючились, и вода в банке стала мутной. Алена вынесла их на помойку вместе с лентой, а банку вымыла и поставила на подоконник сушиться.
В субботу она вышла из продуктового с пакетами, постояла у бордюра, а потом занесла пакеты в цветочный салон и поставила их у двери. Девочка в зеленом фартуке подняла голову и заулыбалась.
– Ой, здравствуйте! А муж ваш…
– Мне вот эти, – Алена показала на желтые кустовые розы в ведре у окна. – Семь штук. Без ленты, просто в бумагу.
– Вам на подарок?
– Себе.
Девочка заворачивала их долго и старательно, подравнивала стебли ножницами, а Алена стояла и смотрела, как она работает, и ей почему-то было неловко, как будто она покупала что-то неприличное. Две тысячи триста она заплатила со своей карты, той, куда приходила ее зарплата из поликлиники, и чек убрала в кошелек.
Дома Виталий сидел на кухне с ноутбуком и что-то считал в таблице. Он поднял голову, когда она вошла с пакетами и цветами под мышкой, и проследил глазами, как она снимает с подоконника банку, наливает воду и ставит туда розы. Желтые розы в банке из-под огурцов стояли ровно, банка была им как раз по росту.
– Это кто тебе? – спросил Виталий.
– Я себе.
Он помолчал, глядя на цветы, и закрыл крышку ноутбука.
– И сколько отдала?
Алена достала кошелек, вынула чек из салона и положила его перед ним на стол. Потом нашла в отделении для коммуналки розовую квитанцию из «Березки», которая лежала там уже две недели, смяла ее в комок и бросила в ведро под раковиной.
– Две тысячи триста, – сказала она, вытирая руки полотенцем. – А в следующий раз выбирай сам, Виталик, если захочешь, конечно. Только банку не забудь помыть, она у нас одна.
