– Половина тут моя, – сказал Виталик и положил мне на закройный стол бумагу прямо поверх чужих брюк.
Брюки были форменные, тёмно-синие, со станции, и я как раз размечала на них низ. В передней комнате за шторкой переодевалась клиентка. Дверь между комнатами стояла нараспашку, и я знала, что она слышит каждое слово. Виталик тоже это знал. Для того он и пришёл во вторник в разгар дня, когда у меня самая очередь.
Я сунула руку в карман фартука. Там у меня всегда лежал обмылок синего портновского мела, размером с ноготь большого пальца. Когда я волновалась, я катала его между пальцами, и пальцы потом до самого вечера оставались синими.
– Это что такое? – спросила я.
– Копия, – сказал Виталик. – Почтой тоже послал, с уведомлением, всё по закону. А это тебе лично, в руки. Завтра несу в суд.
Виталик мой зять. Вернее, теперь уже бывший: в августе они с моей дочерью Никой развелись в ЗАГСе. Развелись тихо, без дележа, потому что делить им было нечего. Квартиру они снимали, машина у Виталика была своя, купленная ещё до свадьбы. Последние полтора года он искал достойную работу. Искал в основном лёжа на диване, а жили они на Никину зарплату логопеда из детского сада.
После развода Виталик вернулся жить к матери. Ему было за тридцать, а жил он у мамы и ходил по городу в белых кроссовках без единого пятнышка. Кроссовки он купил этой весной и протирал их влажной салфеткой, стоило хоть пылинке сесть на носок. Сам он был крупный, в дверной проём проходил боком. А голос у него на полтона выше, чем ждёшь от такого большого мужчины. Когда Виталик злился, голос срывался и звучал совсем по-мальчишечьи.
Я взяла бумагу. Сверху было напечатано: «Исковое заявление о взыскании компенсации за долю в ателье». Ниже стояли моё имя, отчество и слово «ответчица». А ещё ниже сумма, от которой у меня во рту стало сухо: полмиллиона рублей.
– Виталик, ты в своём уме? – спросила я. – Какая доля?
– Обыкновенная, – он даже обиделся. – Машинки кто возил? Я. Из области, на своей машине, по нашим ямам. Вывеску кто вешал? Я!
Он развернулся и ткнул пальцем через переднюю комнату на выход. Верхняя половина двери у нас стеклянная, и сквозь неё видны кронштейны, на которых снаружи висит вывеска. Белые буквы на синем: «Ателье у Нины». Он её тогда и подарил.
– Я вашей семье лучшие годы отдал, – сказал Виталик. – Половина ателье моя. Мне положено.
«Положено» было его любимое слово. Ему было положено, чтобы Ника после работы тащила домой сумки с продуктами. Положено, чтобы тёща на день рождения дарила деньги, а не рубашки. Теперь, выходит, ему было положено полателье.
– Я в интернете образец нашёл, – добавил он. – Там всё расписано, по пунктам. Юриста нанимать не стал, жалко денег на этих юристов.
– А ты не подумал, что можешь проиграть?
– Я? – Виталик хлопнул ладонью по столу. – Да весь город знает, чьё ателье! Видел я твою очередь с площади. Видел! И не делай такое лицо. Ты вон своей бухгалтерше тетрадку каждый месяц носишь, будто школьница с дневником. А ателье-то твоё. Значит, и мне там кое-что причитается, я ж его открывал.
Про тетрадку он знал давно. В последнюю пятницу каждого месяца я относила своей старшей сестре Иде тетрадь в клетку, куда записывала выручку. На семейных праздниках я так и говорила: «Мне ещё к Иде с тетрадкой». Виталик всегда смеялся. Он думал, что Ида у меня вроде бухгалтера на общественных началах, сводит цифры за спасибо.
Я молчала.
Я могла сказать ему одну фразу, и он бы ушёл. Одну короткую фразу, и никакого суда, никакого позора на весь рынок. Но я её не сказала. Почему? Тогда я и сама себе не могла ответить. Наверное, я просто не хотела, чтобы этот человек первым услышал то, чего я не говорила даже родной дочери.
Шторка в передней комнате шевельнулась. Клиентка, проводница с пассажирских поездов, вышла в юбке, которую я ей ушивала, и остановилась на пороге.
– Нина Петровна, – сказала она осторожно, – вы на меня сердитесь?
У меня нижняя губа вдвое полнее верхней. Из-за этого лицо всю жизнь кажется обиженным, даже когда я смеюсь. Клиенты то и дело пугаются и спрашивают, чем провинились. Тут я и правда рассмеялась, а Виталик покраснел до ушей, потому что не понял, над кем смеются.
– Не на вас, – сказала я. – Повернитесь-ка к свету. Ага, сзади ещё сантиметр заберу, и будет сидеть.
– Смеётся она, – сказал Виталик. – Посмотрим, кто в суде будет смеяться.
Он постучал пальцем по своей бумаге и вышел. Колокольчик над дверью звякнул ему вслед тонко и коротко.
Проводница дождалась, пока за ним закроется дверь, и спросила, зять ли это мой и правда ли он может что-то отсудить. Я сказала, что бывший, пожала плечами и взяла коробку с булавками. К вечеру про иск будет знать вся станция, а к выходным и весь рынок. Проводницы у нас народ разговорчивый, в дороге им скучно, а тут такая новость прямо с примерки.
Я сколола ей юбку сзади булавками, отпустила переодеваться и вернулась в заднюю комнату. Иск так и лежал на форменных брюках. Я подняла его двумя пальцами и положила на подоконник. Бумага смазала мою разметку на тёмной ткани, и пришлось размечать низ заново. Руки у меня не дрожали, это я помню точно. Я провела линию по линейке, потом вторую, проверила длину сантиметровой лентой и только тогда поняла, что уже минут пять разговариваю сама с собой вслух.
– Это ему за вывеску, – говорила я брюкам. – Половину. Ну надо же.
Проводница вышла уже в своей одежде, расплатилась, долго не могла попасть рукой в рукав куртки и всё поглядывала на меня. Я понимала, что ей очень хочется спросить ещё, а мне очень не хотелось отвечать. Так мы и расстались, обе вежливые.
Через полчаса позвонила Ника. С работы она звонила мне редко, только если что-то случилось.
– Мам, он правда в суд пошёл? Он мне утром написал: «Скажи матери, пусть готовит полмиллиона». Я думала, он шутит.
Я сказала, что не шутит, что только что был и копию принёс.
– Мам, это же твоё ателье! Он не имеет права! Он туда ни рубля не вложил, у него и рубля-то своего не было, я же знаю! Давай я юриста найду. У нашей заведующей сын этим занимается, он недорого берёт.
– Не надо юриста, Ника. Не волнуйся и работай спокойно. Я разберусь.
Она помолчала. В трубке кто-то из малышей старательно тянул: «Р-р-рыба».
– Мам, ты точно справишься? Ты у меня хозяйка, ты всё можешь, – сказала Ника и тут же отключилась, потому что её позвали.
Я положила телефон на закройный стол, рядом с иском. Ника говорила это подругам, говорила воспитательницам, наверное, говорила и Виталику, когда он лежал на диване. Мама у меня молодец, у мамы своё дело. И каждый раз мне становилось и тепло, и неловко, и я переводила разговор на погоду.
Я дошила до шести, отпустила последнюю клиентку и долго не выключала свет.
У ателье была одна тайна. Знали её двое: я и Ида. Даже Ника не знала.
Я сложила копию иска вчетверо, сунула в сумку вместе с сентябрьской тетрадью и пошла к сестре.
***
Ида жила недалеко от рынка, на третьем этаже панельной пятиэтажки, в однокомнатной квартире. Она старше меня, а ростом на голову ниже, узкая и лёгкая. В детстве нас всё время путали, кто из нас старшая, и путали наоборот.
Левое плечо у Иды сантиметра на два ниже правого. Всю жизнь она проработала товароведом в районном универмаге и все эти годы носила на левом плече сумку с накладными. Ходила она частыми короткими шагами, и за ней вечно приходилось поспевать.
Она открыла дверь, увидела моё лицо и ничего не спросила. Просто отступила и пропустила меня в прихожую.
В прихожей у Иды стоял шкаф до потолка. Верхняя полка была занята обувными коробками из-под зимних сапог. На торце каждой коробки чёрным маркером был написан год. Коробки из-под сапог, а в них вся её жизнь по годам. Однажды на Никином дне рождения Виталик заглянул в прихожую за своей курткой, увидел эти коробки и захохотал: «Плюшкин в юбке!» Ида тогда даже не обиделась. Она сказала: «Смейся, мальчик. Бумага тебя ещё научит».
Мы сели на кухне. На столе Ида всё убрала, там не было ничего, кроме клеёнки. Я выложила иск и рядом тетрадь. Срок был только в конце месяца, но мне хотелось, чтобы тетрадь лежала тут, при мне.
Ида прочитала первую страницу, потом вторую. Читала она быстро, водя пальцем по строчкам.
– Ответчица Нина Петровна, – прочитала она вслух и постучала ногтем по строчке. – Ну-ну. А полмиллиона он откуда взял?
– Не знаю. С потолка, наверное.
– С потолка, – Ида фыркнула. – Две машинки и оверлок, которым седьмой год пошёл. Я бы за всё вместе с гладильным столом и половины таких денег не выручила.
Ида не верила словам. Она верила бумаге, и то не всякой, а только той, что лежала у неё в руках. В девяностые в универмаге нашли недостачу. Чужую, но подписи на накладных стояли её, и всё повесили на неё. Я тогда отдала ей всё, что откладывала, и год шила по ночам на заказ, пока долг не закрыли. С тех пор каждую бумажку Ида хранила сама: чек, квитанцию, гарантийный талон на утюг.
Ида встала, принесла из прихожей табуретку, забралась на неё и сняла с полки коробку с надписью «2019». Поставила её на стол рядом с иском. Из коробки пахнуло картоном и сапожным кремом.
Я посмотрела на эти четыре цифры на торце и вспомнила тот год.
Я с училища шила форму на нашей швейной фабрике, тысячами, для железнодорожников всей области. А в мае девятнадцатого фабрику закрыли. Нас собрали во дворе, зачитали приказ, и целый цех разошёлся по домам. В моём возрасте в нашем городе швея никому не была нужна. Я сидела дома и перешивала соседкам занавески, чтобы не сойти с ума от тишины.
Через месяц пришла Ида с конвертом. Она продала гараж, где давно не стояло никакой машины, и сняла свой вклад.
– Здесь триста тысяч, – сказала она. – Откроем ателье. Деньги мои, бумаги мои, руки твои. И стаж тебе пойдёт, и зарплата будет белая, по договору.
– Ида, это же всё, что у тебя есть.
– Я тебе с девяностых должна, – сказала она и положила конверт на стол. – Не спорь. Я считать умею.
В июне Ника вышла за Виталика. Свадьбу гуляли в кафе у станции. Виталик был весёлый, кружил всех тёток в танце и называл меня мамой. Мне он тогда даже нравился.
А в октябре мы открылись. Помещение сняли на первом этаже пятиэтажки у рыночной площади, две комнаты. Машинки купили в областном центре, и Виталик сам вызвался их привезти. Он тогда очень старался понравиться новой родне. В день открытия он приехал с длинным свёртком под мышкой и развернул его прямо на крыльце. Там оказалась вывеска, белые буквы на синем.
– Сам буквы выбирал, – гордо сказал Виталик, залез на стремянку и повесил вывеску над дверью.
Ника сфотографировала его наверху. Вечером у него на странице появился снимок с подписью: «Открыли с тёщей ателье!»
Ида посмотрела на вывеску снизу, прищурилась и ничего не сказала. Я тоже промолчала. Город сразу стал звать ателье моим. «Отнеси к Нине», «у Нины подошьют», «Нина Петровна, а вы молнии меняете?» Я никого не поправляла. Ни соседок, ни клиенток, ни даже Нику.
Наш папа, когда мы были маленькие, говорил про нас: «Нинка у нас руки, Ида голова». Говорил с любовью, а я эти слова запомнила на всю жизнь. Ида выучилась, сидела с бумагами, её уважали. А я с училища стояла у машинки, одна из сотни в цеху. И вдруг над дверью, на виду у всего рынка, появилось моё имя.
Впервые в жизни я была головой. Хотя бы на вывеске.
Ида сняла с коробки крышку и заглянула внутрь. Бумаги лежали ровной стопкой, каждая в прозрачном файле.
– Я ему завтра скажу, – сказала я. – Позвоню и скажу, пусть забирает свой иск.
Ида посмотрела на меня поверх крышки.
– Скажешь – не поверит. Решит, что ты хитришь и прячешь. Тебе он не поверит, а мне тем более, я для него Плюшкин. А бумаге с датой поверит. Пусть судья прочитает. Бумага с датой громче тебя.
– А если и судье не поверит?
– Судье верить не обязательно, – сказала Ида. – Судья решение пишет.
Она закрыла коробку и придвинула её к себе. Потом помолчала и добавила уже другим голосом:
– И Нике скажи сама. Пока не поздно. Она в суд придёт, я её знаю.
– Не могу.
– Почему?
Я не ответила. Я смотрела на свою тетрадь с обложкой, затёртой до белого, и думала про Нику. Как я скажу дочери то, что прятала от неё столько лет? Она гордилась мной перед подругами. Она мне в трубку сегодня говорила «ты у меня хозяйка». Ида долго глядела на меня и больше ничего не спросила. Она всегда понимала про меня больше, чем я сама.
Виталик и сам не давал слуху остыть. Он стоял у ларька с шаурмой и рассказывал мужикам, что скоро станет совладельцем, и даже показывал рукой на мою дверь. Клиентки спрашивали тихонько, пока я снимала мерки:
– Нина Петровна, это правда, что зять у вас полателье отсудит?
– Суд разберётся, – отвечала я и просила повернуться боком.
Работы в сентябре было очень много. Школьникам перешивали брюки, станция несла форму к осенней проверке, кто-то вспоминал про пальто, которое с весны лежало без пуговиц. Я сидела за машинкой с утра до темноты и радовалась, что руки заняты. Когда руки заняты, голова меньше болтает.
А вечером голова брала своё. Я лежала и спрашивала себя: а вдруг судья не станет смотреть бумаги? Вдруг скажет, что сёстры между собой могут написать что угодно? Вдруг Виталик найдёт какого-нибудь свидетеля, который подтвердит, что он мне деньги давал? Свидетеля он, конечно, найти мог. Мужики у ларька за пиво подтвердили бы ему что угодно.
Однажды в обед он прошёл мимо ателье с двумя приятелями. Остановился напротив двери, показал им на вывеску и что-то сказал. Приятели засмеялись. Я уже сидела у окна с чужой курткой на коленях и видела всё это сквозь стекло. Виталик заметил меня, помахал рукой, будто старой знакомой, и пошёл дальше. Я тут же отвернулась и вдела нитку в иголку с первого раза, хотя руки у меня в тот день ходили ходуном.
Через две недели пришла повестка, заказным письмом. На почте я расписалась в получении, вышла на крыльцо и только там прочитала. Заседание назначили на двадцать седьмое октября, на десять утра.
Ида в тот же день заказала на сайте налоговой выписку и вечером позвонила.
– Распечатала, – сказала она. – Дата там стоит правильная. С подписью, всё как положено.
Слово «положено» у Иды прозвучало совсем иначе, чем у Виталика. Я даже улыбнулась в трубку.
Накануне суда, поздно вечером, Ида позвонила ещё раз.
– Нина, – сказала она, и я её голос не узнала. – Я ведь в суде ни разу не была. За всю жизнь ни разу. У меня уже руки трясутся.
***
Районный суд у нас в двухэтажном здании за почтой. Зал на втором этаже, в коридоре вдоль стены стоят лавки.
Виталик пришёл раньше нас. Он сидел на лавке, закинув ногу на ногу, и протирал кроссовки влажной салфеткой. С утра на улице была слякоть, и это его явно раздражало. Рядом с ним лежала тонкая прозрачная папка. На нас он посмотрел так, будто мы пришли к нему в гости без приглашения.
Ида шла рядом со мной частыми шажками. На левом плече у неё висел пакет, а в пакете лежала коробка «2019». Только у дверей зала я заметила, что пальто у неё застёгнуто не на те пуговицы.
– Ида, дай мне пакет.
– Сама, – сказала она. – Моя коробка.
Виталик поднялся с лавки, сунул салфетку в карман и подошёл к нам. От него пахло мятной жвачкой и чужим одеколоном, наверное, отцовским, из маминого шкафа.
– Ну что, тёща, деньги приготовила? – спросил он. – Можно частями, я не зверь.
Я промолчала. Ида посмотрела на него снизу вверх.
– Мальчик, – сказала она, – не торопись. Я ведь тебе обещала, что бумага тебя научит.
Он хмыкнул, но улыбка у него вышла кривая, и он отошёл к окну. Там он и простоял до самого начала, переминаясь и поглядывая на часы в телефоне.
Нас позвали в зал. Я села, оглянулась и увидела Нику в последнем ряду. Волосы у неё были стянуты в хвост так туго, что у висков виднелась полоска кожи шириной в спичку. Так она стала причёсываться весной, когда решилась на развод. Ника отпросилась с работы. Дату я ей сказала сама, а больше ничего не сказала.
Судья была немолодая женщина с короткой стрижкой и спокойным лицом. Говорила она коротко и не тратила лишних слов.
– Истец, излагайте.
Виталик встал, откашлялся и начал читать свой иск. Читал с выражением, на утреннике дети так стихи читают. Потом он подошёл к столу и положил перед судьёй фотографию.
– Вот. Это я на стремянке, в день открытия, вывеску вешаю. А это мой пост: «Открыли с тёщей ателье!» Видите? Открыли! Мы вместе открывали.
– Расписки, переводы, выписки из банка у вас есть? – спросила судья.
– Какие расписки? Я наличными давал. Я ж семья был.
– Кому давали, сколько и когда?
– Ну так, – Виталик замялся. – По-разному. На бензин, на машинки. Я сейчас точно не помню.
Судья подняла фотографию и посмотрела на неё.
– Вывеска – это подарок или вклад?
– Ну, и то и то.
Секретарь, совсем молоденькая девочка, уткнулась в бумаги, чтобы не было видно лица. Ида рядом со мной сидела прямо и не шевелилась.
– Ответчица, ваша позиция.
Я встала не сразу. Сначала нащупала в кармане пальто мел и сжала его так, что он хрустнул. Ида держала на коленях пакет и пыталась снять с коробки крышку. Крышка не поддавалась. Пальцы у Иды прыгали, крышка выскальзывала из них. Всю жизнь моя сестра держала в руках чужие накладные и ни одной не уронила. А тут не могла открыть свою же коробку.
Я взяла у неё коробку, сама сняла крышку и достала бумаги. Одну за другой я отдала их секретарю.
– Прошу приобщить. Выписка из налоговой, договор аренды помещения, товарные чеки на машинки и мой трудовой договор. И прошу допросить свидетеля, мою сестру.
Эти слова Ида заставила меня выучить наизусть, и я их ни разу не перепутала.
Судья взяла выписку и прочитала вслух, ровно, без всякого выражения:
– Индивидуальный предприниматель Сазонова Ираида Петровна. Дата регистрации – четырнадцатое октября две тысячи девятнадцатого года. Договор аренды помещения заключён с ней же. Чеки на оборудование выписаны на её имя. Трудовой договор с ответчицей, должность – закройщица.
Ираида Сазонова – это и есть наша Ида, Идой её зовут только дома. Фамилия у неё по мужу, и в городе её по фамилии почти никто не знает. Виталик повернул голову и уставился на Иду, словно впервые её увидел.
– Ответчица, поясните суду.
Я поднялась.
– Ателье не моё, оно с первого дня Идино, все семь лет. Я там закройщица по договору, получаю зарплату. А что сверху остаётся, мы с сестрой делим пополам. И тетрадку я ношу не бухгалтерше. Я ношу её хозяйке.
Я сказала это вслух первый раз в жизни. При чужих людях, при судье, при Виталике. В последнем ряду Ника подняла голову и больше её не опускала.
– Врёт! – Голос у Виталика сорвался и зазвенел, совсем мальчишеский. – Она переписала! Специально переписала, чтобы спрятать! Я ж знаю её!
Судья даже глаз не подняла.
– Истец, по выписке регистрация была задолго до вашего развода. Иск вы подали в сентябре этого года. Вы утверждаете, что ответчица ещё тогда знала про ваш будущий иск?
Виталик открыл рот и закрыл его.
Иду вызвали к столу. Её предупредили об ответственности, и она кивнула так быстро, что у неё съехала набок заколка. Голос у неё дрожал, но говорила она коротко и по делу.
– Деньги на ателье чьи? – спросила судья.
– Мои. Свои сбережения вложила. Чеки все на меня. От истца я не получала ни рубля. Ни на бензин, ни на машинки.
– А вывеска?
– Вывеску он подарил сестре. На открытие. Сам тогда сказал: подарок.
Судья кивнула и повернулась к Виталику.
– Истец, будете заменять ответчика на Сазонову?
Виталик вскочил.
– Да я ей ни копейки не давал!
В зале стало тихо. Даже секретарь перестала стучать по клавишам.
– То есть и ответчице вы денег не передавали? – спросила судья.
– Я не то хотел сказать, – Виталик запутался и покраснел пятнами. – Я машинки возил! И вывеску! Я ж говорю, я семья был!
Судья ушла в совещательную комнату. Дверь за её столом закрылась, и мы долго сидели в тишине. Секретарь собирала наши бумаги в аккуратную стопку и подкалывала их скрепками, одну к другой. Я смотрела на её руки и думала совсем не о суде, а о Нике. Она сидела за моей спиной и складывала в голове всё, что услышала. Что она мне скажет? Что я ей отвечу? Ида держала на коленях пустую коробку. Я ни разу не обернулась на последний ряд. Боялась, что увижу там Никино лицо и не выдержу.
– Встать, суд идёт.
Судья вернулась, встала за стол и прочитала с листа:
– В удовлетворении исковых требований отказать в полном объёме.
Ида нашла под столом мою руку и сжала её. Пальцы у неё были ледяные.
– Всё, – сказала я ей тихо. – Ничего он не получит.
***
В коридоре Виталик догнал нас у лестницы.
– Вывеску тогда верните! – крикнул он нам в спину. – Я за неё платил. И пошлину с маминой пенсии заплатил, между прочим. Хоть вывеску верните!
Люди на лавках обернулись. Я остановилась.
– Завтра в девять приходи, – сказала я. – Сама сниму.
Он хотел ещё что-то сказать, но не сказал. Постоял, достал из кармана пачку влажных салфеток, вытянул одну, повертел в пальцах и сунул обратно. Протирать было нечего. Он пошёл к выходу, и я впервые заметила, что он ссутулился.
Ника вышла из зала последней. Она подошла ко мне и остановилась совсем близко, так что я видела эту полоску кожи у висков.
– Мам, почему ты мне не сказала? Семь лет, мам.
– Стыдно было, – сказала я. – Ты так гордилась. Мама хозяйка, у мамы своё дело. Мне нравилось, что ты гордишься. Очень нравилось.
– А ему почему не сказала? Сразу, в тот же день? Он бы и в суд не пошёл.
– Не поверил бы. Решил бы, что я хитрю и прячу.
Ника смотрела на меня внимательно, по-взрослому. Так она, наверное, смотрит на своих малышей, когда те говорят, что буква «р» у них уже получается.
– Мам. Ты что, хотела, чтобы его при всех носом ткнули?
Я могла сказать «нет». Могла сказать, что так велела Ида, что так надёжнее, что бумага громче слов. Всё это была правда. Только не вся.
– Хотела, – сказала я и глаз не отвела.
Ника молчала. Я тоже помолчала, а потом рассказала ей про папу:
– Папа наш говорил: «Нинка у нас руки, Ида голова». Всю жизнь говорил. А мне хотелось хоть раз побыть головой. Хоть один раз, Ника.
Она шагнула ко мне и обняла, прямо в коридоре, при людях на лавках, при секретаре, которая шла мимо с папками. Ничего не сказала, просто обняла и держала. Хвост у неё на затылке был тугой и жёсткий, и я подумала, что надо ей сказать, чтобы не затягивала так сильно.
Ида подошла к нам.
– Вывеску отдавай, – сказала она. – Я давно хотела другую.
Домой мы шли втроём, через рынок. Ида несла пакет с пустой коробкой и рассказывала Нике, где у неё лежат бумаги за каждый год, и Ника слушала её не из вежливости, а всерьёз. У ларька с шаурмой стояли те же мужики. Один из них увидел нас, толкнул другого локтем и спросил громче, чем нужно, ну как, мол, совладелец-то наш. Я ничего не ответила. Ответила Ника, коротко и вежливо: «Проиграл ваш совладелец». И мы пошли дальше.
Вечером я долго не могла уснуть. Не от страха, страх как раз ушёл. Я лежала и думала, что завтра в девять сниму со своей двери своё имя. И что мне от этого почему-то не жалко, а легко.
Утром в среду я пришла к ателье в половине девятого. Ночью подморозило. Лужи затянуло тонкой коркой, а ступени крыльца побелели от инея.
Ида уже стояла у двери в пальто и вязаной шапке. Пришла она раньше меня, хотя жила дальше, и я даже не стала спрашивать почему. Я отперла ателье и вынесла из задней комнаты стремянку. Ида взялась за неё обеими руками и упёрлась плечом, тем самым, левым.
– Держу, – сказала она. – Лезь. Только не торопись, у крыльца скользко.
Рынок ещё не открылся. Торговки раскладывали под навесами картошку и банки с соленьями, кто-то разматывал провод для гирлянды над палаткой. Две женщины с сумками остановились на углу и смотрели, что это Нина Петровна полезла к себе на вывеску в такую рань. Пускай смотрят, подумала я. Пускай всем рынком смотрят.
Я залезла и стала откручивать винты на кронштейнах. Отвёртку я взяла из ящика под закройным столом, ту самую, которой Виталик когда-то эти винты закручивал. Он тогда забыл её у нас, и с тех пор она так и лежала среди катушек. Металл был холодный, пальцы сразу онемели. Вывеска оказалась лёгкой, гораздо легче, чем я думала. Я подала её Иде, и Ида прислонила её к стене буквами наружу.
Потом я спустилась, сняла с крючка в передней свой фартук, достала из кармана мел и написала на стекле, крупно, на всю верхнюю половину двери: «Ателье. Ида и Нина».
Ида отошла на шаг и посмотрела.
– Криво, – сказала она. – Закажу новую. С двумя именами. Буквы сама выберу.
– Выбирай, – сказала я. – Ты же голова.
Ровно в девять через площадь пришёл Виталик. Он шагал прямо, не глядя под ноги, и у самого крыльца наступил в лужу. Корка хрустнула, вода плеснула на белый носок. Он даже не посмотрел вниз и не достал салфетку.
Виталик подошёл к вывеске, присел перед ней на корточки и потрогал пальцем букву «Н».
– Я ж тогда сам эти буквы выбирал, – сказал он, и голос у него был тихий, без всякого визга. – Полдня в мастерской сидел. Мне эта буква больше всех нравилась.
Ида кашлянула. Он поднялся.
– Жалобу писать не буду, – сказал Виталик и посмотрел в сторону рынка. – Мать сказала: хватит позориться. Она и так на пошлину полпенсии отдала.
Я отошла к стене, подняла его давний подарок и смахнула ладонью иней с верхнего края.
– Ты свою долю требовал. Вот она, вся, – сказала я и вернула ему вывеску. Он взял её под мышку и пошёл через площадь к остановке, а я отряхнула синий мел с пальцев и открыла дверь первой клиентке.
