Колесо у Виолеттиного чемодана отлетело прямо на перроне, когда до посадки оставалось минут десять. Чемодан качнулся, лёг набок, и по плитке поскакал маленький чёрный винтик. Виолетта даже не нагнулась за ним, только отступила на шаг, чтобы не испачкать сапоги.
– Люба, сделай что-нибудь, ты ж у нас мастерица, – сказала она и растянула последнее слово так, чтобы его услышал весь перрон.
Я поймала винтик носком ботинка. Ось выскочила из гнезда, гнездо целое, работы на минуту. Я присела на корточки прямо в своём сером пуховике, достала из сумки отцовскую брезентовую скрутку с шестигранниками и по старой привычке зажала винтик левым уголком губ. Так делал отец, и я ещё девчонкой переняла это у него вместе с ремеслом. Мать ругалась, подружки хихикали, а винтик всё равно сам лез в рот.
Колесо встало на место. Я подтянула ось, крутанула его пальцем, и оно пошло ровно, без восьмёрки.
– Ну вот, а то развела тут, – сказала Виолетта, будто это я сломала ей чемодан.
Спасибо она не сказала. Вместо этого сняла с плеча клетчатую сумку с подарками и повесила на меня. В сумке лежали детские весы в коробке и стопка одеял, и ремень тут же врезался мне в плечо даже через пуховик.
– Неси аккуратнее, там весы, – сказала она. – Для Феденьки.
– Весы-то зачем? У Ксюши в поликлинике взвешивают.
– В поликлинике пусть взвешивают кого хотят. А у моего внука будут свои, немецкие. Я в интернете полдня выбирала.
Я поправила ремень на плече и ничего не ответила. Спорить с Виолеттой о покупках было всё равно что спорить с дождём.
Феденьке было две недели. Он родился у моей дочки Ксюши в Ярославле, и мы ехали к нему вдвоём. Виолетта – моя сватья, мать Артёма, Ксюшиного мужа. Билеты покупал Артём, сразу на обеих и в одно купе фирменного поезда от Воронежа до Москвы. Сама я взяла бы автобус, так дешевле. Мне предстояло целый месяц помогать дочке с малышом, а Виолетте хватало выходных: сфотографироваться с внуком, раздать подарки и уехать.
Мы с ней знали друг друга со школы и жили через забор. Она с детства верховодила, и не только мной. Дочь завмага, потом жена владельца хозяйственного магазина, у неё всегда всё было самое лучшее. А я для неё так и осталась девчонкой из мастерской, у которой пальцы в клею.
Мастерская эта и сейчас моя. Я всю жизнь на рынке чиню колёса: велосипеды, коляски, чемоданы. Отец оставил мне дело, когда перебрался к своей сестре в деревню, и на подушечке большого пальца правой руки у меня давно сидит твёрдый желтоватый кружок величиной с копейку, от шестигранного ключа.
У двери вагона стоял проводник, плотный, с рыжеватой бородой, в форменной шапке, надвинутой до самых бровей. Он проверял паспорта и билеты, а сам смотрел на мои руки. Я ещё вытирала пальцы платком после оси, и он глядел на них дольше, чем нужно человеку, который просто ждёт документ.
Потом он взял мой паспорт, открыл и задержался на странице с фамилией. Поднял глаза, опять опустил.
– Проходите, – сказал он. – Купе в середине.
Виолетта прошла вперёд и бросила через плечо, не мне, а ему:
– Она у нас нянькой едет, бесплатно. Одной ей всё равно делать нечего.
Проводник ничего не ответил. Он молча посторонился, пропуская меня с чужой сумкой.
В купе было очень жарко, топили уже по-зимнему. Виолетта не расстегнула свою сиреневую куртку с воротником из стриженой норки, наоборот, застегнула её до самого подбородка, чтобы норка лежала красиво, и так и села на мою нижнюю полку.
– Люба, у меня спина, – сказала она. – Полезай наверх, ты же лёгкая.
По билету нижняя была моя, а у неё верхняя. Две другие полки пока пустовали, но проводник при посадке предупредил, что ночью на них могут подсесть.
Я посмотрела на её застёгнутый воротник и промолчала. Ссориться со сватьей, когда у нас с ней только что появился общий внук, мне не хотелось. Ещё не хватало, чтобы Ксюша выслушивала от свекрови, какая у неё мать скандальная. Я задвинула клетчатую сумку под свою полку, на которой теперь сидела Виолетта, а сама устроилась у столика на свободной нижней напротив.
Поезд тронулся. Виолетта первым делом велела мне достать из её чемодана тапочки, следом пакет с бутербродами, а там и крем для рук, который лежал на самом дне, под платьями. Я стояла на коленях посреди купе и рылась в её вещах, а она командовала сверху:
– Левее. Не там. Ну что ты возишься, милочка, я же сказала, под синим.
Бутерброды она съела сама, мне не предложила. Крем понюхала и положила обратно, не открыв. Я застегнула её чемодан, задвинула его под свободную полку и вымыла руки в туалете в конце вагона. Пока шла обратно по качающемуся коридору, думала, что сватья у меня теперь на всю жизнь, и всю эту жизнь она будет вот так говорить мне «левее».
Вернувшись, я застала её уже лежащей. Виолетта стянула сапоги, легла лицом к стене прямо в куртке и сказала, что подремлет. За перегородкой у соседей шёл сериал без наушников, там кто-то кому-то кричал про измену и квартиру.
Через час в дверь постучали. Вошёл тот самый проводник и поставил передо мной на столик стакан чая.
– Я не заказывала, – сказала я.
– Это от вагона, – ответил он и добавил тише: – Чай для Любани-заплатки.
Ложечка выскользнула у меня из пальцев и звякнула о стакан.
Так меня звал один-единственный человек на свете. И только тогда, когда рядом никого не было.
С тринадцати лет я клеила камеры в отцовской мастерской. Там всегда пахло резиновым клеем, и запах въедался в волосы так, что мать заставляла меня мыть голову через день. Той осенью к нам повадился мальчишка из деревни. Он ездил в школу на велосипеде за шесть километров по гравию, и камеры у него пробивались чуть ли не каждую неделю.
Я накладывала заплатки, а он сидел на ящике из-под гвоздей и болтал без остановки. Однажды, когда отец вышел покурить, он сказал: «Спасибо, Любаня-заплатка». Я делала вид, что сержусь, а сама каждый раз ждала, когда отец опять выйдет.
Я подняла глаза. Теперь он стоял без шапки, и уши у него торчали почти под прямым углом, верхним краем на уровне бровей. Точно так же они торчали над партой, через которую он кидал мне записки. Борода была новая, рыжеватая, с двумя белыми прядями у подбородка шириной в палец. Плечи тоже стали другие: был тонкий, как велосипедная спица, а теперь форменная куртка натянулась у него на спине.
– Родька, – сказала я.
Это был Родион. Тот самый мальчишка из деревни, который возил мне свои дырявые камеры. Тот самый, кого я ждала летом девяносто шестого и так и не дождалась.
– По винтику узнал, – сказал он и улыбнулся в бороду. – Ты на перроне ось крутила, а винтик в губах держала. Кто ещё так делает? А потом в паспорт твой глянул: Любовь Савельевна, и год твой. У нас в классе одна Савельевна была.
– А если бы не я?
– Если не ты, решила бы, что проводник чудной, только и всего. А если ты, сразу поймёшь. Вот я и проверил.
Я молчала и держала стакан обеими руками, хотя он обжигал пальцы. Сидеть перед ним в старом свитере, с чужой сумкой под полкой, после слов Виолетты про няньку было стыдно. Про няньку она ведь ему самому и сказала.
– Я тридцать лет думал, что ты уехала насовсем, – сказал он. – Номер дашь?
Уехала? Я до этой поездки дальше Воронежа никуда и не ездила. Кто ему такое сказал и зачем?
Виолетта лежала лицом к стене, но не спала. Я это поняла по воротнику: он поднимался часто и мелко, спящие так не дышат.
Родион тоже посмотрел на её спину в сиреневой куртке.
– Здравствуй, Виолетта, – сказал он.
Она повернула голову не сразу. Лицо у неё было белое, даже губы.
– Мы разве знакомы? – спросила она и растянула последнее слово.
Он хмыкнул и снова повернулся ко мне. Ждал, не торопил, только поправил на столике мой стакан, чтобы не съехал к краю на повороте.
– Утром скажу, – ответила я про номер.
Мне на самом деле очень хотелось сказать сразу. Но разводить разговоры с проводником при сватье мне было неловко, а страшнее было другое. Однажды меня уже оставили без единого слова, и второго раза я бы не вынесла.
– Я до полуночи на смене, – сказал он. – Потом напарница заступает. Ты подумай пока, Люба.
И ушёл, не дожидаясь, что я отвечу. Он и в школе так уходил, раньше, чем успеют прогнать.
***
Как только дверь за ним закрылась, Виолетта села на полке. Застёгнутая куртка, красные пятна на щеках, сапоги в разные стороны.
– Не позорься, – сказала она. – В пятьдесят три года с проводником любезничать. Люди скажут, бабка на старости лет с ума сошла.
– Какие люди? Вагон спит.
– Вагон спит, а проводники всё видят. Ты думаешь, он тебе чай за красивые глаза принёс? Он со всех одиноких баб так номера собирает, по всей дороге. У них, говорят, в каждом городе по жене.
– Он меня узнал, Виолетта. По прозвищу назвал.
– Подумаешь, прозвище. Мало ли что в школе было. Ты на себя посмотри: пуховик серый, руки в мазуте, свитер растянутый. Кому ты такая нужна, кроме внука?
Я посмотрела на свои руки. Мазута на них не было, я их отмыла. Только жёлтый кружок на пальце, который не отмывается.
– Ксюша узнает, Артём узнает. Номер не давай. Он тебя бросил, забыла? Он же тогда женился в Воронеже.
Я как раз размешивала остывший чай и остановила ложечку на полпути.
– А ты откуда знаешь, что он женился?
– Ты ж сама мне говорила, милочка.
Я ей такого не говорила. Наоборот, это она мне сказала, в первый же вечер, когда я вернулась домой. Я помнила тот вечер до мелочей: она красила свою калитку и так и говорила со мной с кисточкой в руке, а зелёная краска капала мне на босоножки. Почему же теперь она помнила его наоборот? И почему так побелела, когда он с ней поздоровался?
– Ничего я тебе не говорила, – сказала я.
– Ну, значит, люди говорили. Какая теперь разница, – она махнула рукой и стала укладываться. – Утром сумку мою не забудь. Она тяжёлая.
Я полезла на её верхнюю полку. На свободную нижнюю ложиться не стала: вдруг на какой станции подсядут, поднимай меня тогда среди ночи. Лесенка была узкая и холодная, а я в свои годы лазила по ней неловко, задевая коленом столик.
Наверху было ещё жарче. Потолок оказался совсем близко, я лежала и разглядывала на нём чужие царапины. Внизу ворочалась Виолетта, вздыхала, поправляла подушку. Ей тоже не спалось, и я знала это так же точно, как знаю звук спущенной камеры.
Я перебирала в голове то лето, кусок за куском. Курсы в Воронеже. Общежитие с железными кроватями и одной плиткой на этаж. Автобус домой в начале августа.
После того вечера у калитки я два дня не выходила из дома. Отец ходил по мастерской мрачный и ни о чём не спрашивал, только один раз сказал, что деревенский мне всё равно был не пара. Я на него накричала, первый и последний раз в жизни. Он ушёл в мастерскую и до ночи стучал там молотком, хотя работы никакой не было.
Около полуночи я спустилась, нащупала ногой тапочки и вышла в коридор.
Там горел приглушённый ночной свет. Родион стоял у окна в одной рубашке, без форменной куртки, и смотрел на тёмные поля, где изредка мелькали огни переездов. Рядом прошёл мужчина в спортивных штанах с кружкой, кивнул нам и скрылся в тамбуре.
– Смена кончилась? – спросила я.
– Напарница заступила. Теперь я пассажир, только без билета, – сказал он. – Пришла номер дать?
– Пришла спросить. Кто тебе сказал, что я уехала?
Он перестал улыбаться и потёр бороду там, где белели пряди.
– В середине июня девяносто шестого я вернулся с южного рейса. Три недели катался туда и обратно, загорел до черноты. И сразу к вам поехал. Свататься, Люба. Рубашку новую на рейсовые купил, в кармане бумажка с речью для твоего отца, сам сочинял.
Я ничего не сказала, только взялась за поручень под окном.
– Иду к вашей калитке, а там Виолетта, у вас во дворе бельё снимала. Говорит, Любка вышла за курсанта, расписались по-быстрому, и укатила с ним в Мурманск. Просила, говорит, тебя её не искать.
– И ты поверил?
– Курсант-то был, – сказал он. – Весной на танцах за тобой ходил, я сам видел. Высокий такой, в фуражке. А отец твой меня не жаловал, на порог не пускал. Я к нему и не пошёл. Стыдно было: приехал жених, а невеста за другим.
Курсант этот на самом деле два раза пригласил меня на танец и один раз проводил до угла. Я ему тогда сказала, что у меня есть парень, и больше он не подходил. Неужели из-за этих двух танцев я и потеряла Родиона?
– Я никуда не уезжала, Родя, – сказала я. – Мне дали место на курсах бухгалтеров в Воронеже. Два месяца, с общежитием. Сказали за три дня до начала, я и собраться толком не успела. Ты был в рейсе, а мобильных тогда ещё ни у кого не было. Я написала на листке адрес общежития и отдала Виолетте. Для тебя. Она сама меня на автобус сажала, махала вслед.
– Не было у меня никакого листка, – сказал он. – Я бы примчался. С рейса бы сбежал, честное слово.
– А я тебе в общежитии каждый вечер письма ждала. Вахтёрша меня уже жалела, конфеты совала. А когда я вернулась, Виолетта сказала, что ты приезжал. Что женишься в Воронеже и просил тебя не искать.
Он отвернулся к окну. Поезд шёл через какой-то тёмный посёлок, и в стекле я видела его отражение и свои руки на поручне.
– Женюсь, – повторил он. – Я тогда ни на ком жениться не собирался, кроме тебя. А в Воронеж я ездил к родителям, они туда ещё раньше из деревни перебрались. В райцентр я после того лета больше и не ездил. Кого мне там было ждать?
– Выходит, Виолетта наврала нам обоим, – сказала я.
Сказала и сама удивилась, до чего это просто звучит. Одна женщина, две короткие фразы, и мы оба поверили.
– Выходит, так, – сказал Родион.
Мимо снова прошёл мужчина с кружкой, теперь уже с чаем. Мы оба замолчали и подождали, пока за ним хлопнет дверь тамбура.
– А почему ты меня не искала? – спросил он.
– Кто просил не искать, того не ищут, – сказала я. – Гордая была. Адреса твоих родителей я не знала, а спрашивать у людей, где теперь мой жених, который меня бросил, не стала бы ни за что. А через год я вышла замуж.
– Я тоже искать не стал. Чужую жену, да ещё под новой фамилией, которой я не знаю. Что бы я ей сказал?
– Ты женат? – спросила я и тут же пожалела, что спросила так быстро.
– Был. Жена от меня ушла, давно уже. Сын взрослый, живёт отдельно. Я один, в Воронеже, в однокомнатной. А на этом поезде двадцать восемь лет, вагон мой, как квартира, только с колёсами.
– И я одна, – сказала я. – Муж ушёл, тоже давно. Дочка выросла, теперь вот внук.
– А мастерская?
– Всё там же, на рынке. Отцовская. Вывеску только поменяла, старая совсем облезла.
– Колёса, значит, – сказал он и впервые за весь разговор усмехнулся. – А я тебя все эти годы представлял в Мурманске. В пальто, с причёской, за столом в какой-нибудь конторе. Начальницей, не меньше, и на нас, деревенских, свысока смотришь.
– Бухгалтером я так и не стала. Курсы закончила, а работать пошла к отцу. Не моё это, бумажки.
– Я так и понял ещё на перроне, – сказал он. – Когда ты ось крутила. Глаза у тебя были, как тогда в мастерской: всё на свете забыла, кроме колеса.
Он кивнул сам себе. Мы стояли рядом у окна, не касаясь друг друга, и молчали, а за стеклом бежала чёрная осенняя земля.
– Я тоже хорош, – сказал он наконец. – Мог к отцу твоему зайти, спросить. Ну выгнал бы, и что? Струсил я, Люба.
Я посмотрела на его оттопыренные уши, на две белые пряди, на плечи, которым тесно в рубашке. Мне показалось, что передо мной стоят сразу двое: тот загорелый парень с речью в кармане и этот, который признаётся в трусости в полночь в коридоре вагона. И обоих мне было жалко.
– Номер-то дашь, Любаня? – спросил он.
– Утром, – сказала я. – Сначала мне с ней поговорить надо.
***
Я вернулась в купе и включила ночник над столиком. Свет был жёлтый, слабый, но Виолетте и его хватило. Она лежала на моей полке с открытыми глазами и смотрела в стену.
– Ты чего свет жжёшь? – спросила она. – Люди спят.
– Люди спят, а ты нет, – сказала я. – Я с Родионом говорила.
– Ну и говори со своим Родионом, мне-то что.
– Он приходил свататься. В июне. Ты ему у нашей калитки сказала, что я вышла за курсанта и укатила в Мурманск.
Виолетта села. Ночник светил ей в лицо, и я видела, как у неё дёрнулся уголок рта.
– Сто лет прошло, – сказала она. – Кто там что помнит. Мало ли кто кому что сказал.
– Я помню. И он помнит.
– Он тебе наплетёт. Мужики все врут, особенно проводники.
– Он мне ничего не плёл. Он мне рассказал, как стоял у нас во дворе в новой рубашке, а ты снимала с верёвки наше бельё. Ты ведь тогда каждый день к нам бегала, мать тебе ключ давала.
– Ну бегала. И что?
– Адрес куда дела? – спросила я. – Листок, который я тебе на автобусе отдала. Ты его в кошелёк сунула, при мне, и сказала: передам в первый же день, не переживай.
Она замолчала. Долго молчала, и было слышно, как за перегородкой сериал наконец выключили. Потом Виолетта взялась за молнию своей сиреневой куртки и расстегнула её, сверху донизу. Стянула с плеч, бросила на полку рядом с собой. Под курткой оказалась мокрая от пота кофточка.
– Выкинула, – сказала она. – В тот же вечер.
Я села на край свободной полки. Хорошо, что она оказалась у меня за спиной: стоять я бы сейчас не смогла.
– А в августе? Когда ты мне у калитки сказала, что он женится и просит его не искать. Это ты тоже сама придумала?
– Сама, – сказала Виолетта. – Он после того раза больше не приезжал. Кто бы проверил?
Я вспомнила зелёную краску у себя на босоножках. И как на следующий день она принесла мне поносить свою новую кофточку с блёстками, чтобы я не плакала. Я её за эту кофточку ещё и благодарила.
– Зачем?
– Он тебе не пара был, – сказала Виолетта быстро, будто давно приготовила эти слова. – Голь деревенская, вечно в разъездах. Ну что бы ты с ним видела? Я тебя спасала, дуру.
– Ты ж в ту же зиму за своего вышла. От чего ты меня спасала?
Она смотрела на свои руки, на кольца, которые врезались в пальцы.
– Он на меня ни разу не посмотрел, – сказала она тихо. – Ни разу. Со школы. Я и платья носила, и в кино звала, а он на тебя глядел. На тебя, в мазуте, с клеем на пальцах. А за тобой на велосипеде шесть километров по гравию.
Вот оно, подумала я. Не спасала она меня, а завидовала. Ей с детства всё доставалось по первому слову, а лучший мальчишка в классе выбрал девчонку из мастерской.
– Я ж тридцать лет у тебя на глазах жила, – сказала Виолетта и вдруг всхлипнула. – Через забор. Каждый день ждала, что узнаешь. Ты мне колесо сегодня чинишь, а я стою над тобой и думаю: а вдруг ты всё давно знаешь и только молчишь?
– А Родиона ты на перроне узнала?
– Не узнала. С бородой-то. А как он про Савельевну из нашего класса сказал, тут я и поняла, кто это. Чуть с полки не упала.
– И сказала ему, что вы незнакомы.
– А что я должна была сказать? Здравствуй, Родя, это я тебе тогда наврала?
Я молчала. Мне не было её жалко, и я сама удивлялась этому. Она плакала по-настоящему, с некрасивым красным носом, а внутри у меня было пусто и очень спокойно.
– Ксюше с Артёмом не говори, – сказала она и вытерла нос рукавом кофточки. – Люба, слышишь? Артёма опозоришь. Он у меня гордый, он не переживёт, что мать такое сделала.
Я подумала про Ксюшу. Только что из роддома, ночами не спит, свекровь ей сейчас нужна какая ни есть, только не враг. Подумала про Федю, которого ещё ни разу не видела. Что ему с того, что одна бабушка когда-то соврала другой?
– Не скажу, – ответила я. – Ради Феди, не ради тебя. Только подругой твоей я больше не буду. И нянькой твоей тоже.
Виолетта открыла рот, но я её опередила.
– Слезай. Это моё место.
– Люба, у меня же спина.
– Слезай, – повторила я.
Она поглядела на меня так, будто впервые увидела. Встала, босая, в мокрой кофточке. Я сняла с нижней полки её подушку и положила наверх, а простыню на своей полке разгладила ладонью до самого края.
Виолетта полезла по лесенке. Лезла неловко, коленом задела столик, стакан из-под чая звякнул. Ровесница моя, в её годы по таким лесенкам ещё полазай. Я стояла внизу и руки ей не подала. Раньше бы подсадила, подушку бы ей взбила, одеяло подоткнула. А тут стояла и смотрела, пока она не улеглась.
– Довольна? – спросила она сверху. – Отомстила?
– Нет, – сказала я. – Просто своё место заняла. По билету.
Она хотела ещё что-то сказать, я слышала, как она набирает воздух. Но промолчала и отвернулась к стене. Сиреневая куртка так и осталась лежать внизу, на моей полке, и я переложила её на пустую напротив, аккуратно, воротником вверх. Чужое я портить не привыкла.
Потом я легла на своё место и выключила ночник.
Сначала мне было хорошо. Потом стало не по себе. Ведь теперь и мне придётся держать язык за зубами, и долго. Ксюше не скажу, Артёму не скажу, буду сидеть со сватьей за одним столом на Федины дни рождения и улыбаться. Чем я тогда лучше её? И я поняла чем: она врала ради себя, а я промолчу ради внука.
Наверху Виолетта долго вздыхала и наконец затихла. Я лежала с открытыми глазами и думала про утро. Что я ему скажу? Дам номер, и что дальше, в мои-то годы? А если он позвонит раз, другой и пропадёт, как тогда? Только ведь он не пропадал, его обманули. И меня никто не бросал. Я повторяла это про себя, пока за окном не начало сереть.
***
В Москву приехали серым холодным утром. Я проснулась от того, что напарница Родиона, полная женщина с коротким хвостиком, стучала по дверям и говорила, что через полчаса прибываем и пора сдавать бельё. Я умылась, заплела волосы, сложила простыню и наволочку стопкой на краю полки. Руки делали всё сами, а голова была занята одним: где он сейчас, спит или уже на ногах?
Виолетта спустилась, когда за окном уже потянулись пригороды. Молча обулась, молча съела последний бутерброд и снова застегнула до подбородка свою сиреневую куртку. На меня она ни разу не посмотрела. Пассажиры с сумками уже толпились в коридоре, кто-то ругался из-за места у двери.
Родион прошёл мимо купе один раз, уже в форме, с ведром и тряпкой. Заглянул, кивнул мне и пошёл дальше, к своему служебному. Виолетта отвернулась к окну так резко, что задела локтем стакан.
Когда поезд встал, она первой взяла свой чемодан и пошла к выходу, даже не оглянувшись на клетчатую сумку. Я выдвинула сумку из-под полки, закинула на плечо и пошла следом.
На перроне было людно и сыро. Родион стоял у двери вагона, уже в форменной шапке, и помогал женщине спустить коляску. Увидел меня и крикнул через головы:
– Любаня-заплатка, ты мне утро обещала!
Люди оглянулись. Виолетта, которая стояла рядом со мной, поджала губы. А мне впервые не было стыдно, что меня так зовут при людях.
– Обещала, значит, будет, – сказала я ему.
Я поправила на плече ремень чужой сумки и тут же поняла, что нести её дальше не буду. Ни до Ярославского, ни до такси, ни на шаг.
Виолетта дёрнула меня за рукав.
– Люба, сумку бери, – сказала она и растянула последнее слово. – Нам ещё на Ярославский перебираться.
Я сняла сумку с плеча и поставила её прямо Виолетте под ноги, на мокрую плитку.
– Своё неси сама, – сказала я.
Виолетта посмотрела на сумку, на меня, на Родиона у двери вагона. Ничего не сказала. Повесила сумку себе на плечо, перехватила ремень поудобнее и потащила чемодан к выходу в город, не оглядываясь. Сумка тянула её вбок, а колесо, которое я вчера чинила, ровно стучало по плиткам.
Я подошла к Родиону. Он снял шапку, и уши его сразу оттопырились на холодном ветру.
– Ушла твоя сватья, – сказал он. – С сумкой.
– Ушла. Ничего, донесёт, не маленькая.
– Мне вагон сдавать, – сказал он. – Проводить тебя не могу, ты уж прости. Пока бельё пересчитаю, пока бригадир примет, ты уже на Ярославском будешь. Диктуй номер, я запишу.
Он полез в нагрудный карман за ручкой и блокнотом. Блокнот был потрёпанный, весь исписанный номерами вагонов и фамилиями.
– Не буду диктовать, – сказала я. – Тогда я передала тебе адрес через чужие руки. Больше не передаю. Набирай сам.
Я достала из кармана телефон, набрала код тем самым пальцем с жёлтым кружком от ключа и доверила телефон Родиону прямо в руки.
