Шуруповёрт мужа заряжался на подоконнике и мигал зелёным огоньком, а мама в трубке сказала, что теперь подставляет табуретку. Я сначала не поняла, куда. Мама звонила мне каждый вечер в половине восьмого. В этот раз она говорила бодро, только слишком уж звонко.
– Нижняя ступенька проломилась, – сказала она. – Я ведро с углём несла, а доска хрусть, и нога туда. За поручень удержалась, не бойся. Табуретку теперь подставляю, так и слезаю.
– Мама, ты с ведром по крыльцу ходишь?
– А кто за меня пойдёт? Уголь сам в печку не прыгнет.
Маме восемьдесят два года, росту в ней метр пятьдесят. Нижняя ступенька её крыльца ей почти по колено, я это знала точно, потому что весной сама её мерила. А табуретка у мамы кухонная, на тонких ножках, мама на ней у печки сидит, когда чистит картошку.
– В пятницу приеду, – сказала я. – Ничего не трогай, слышишь? И на табуретку вставай только с поручнем.
– Да чего с ней сделается, – ответила мама. – Я на ней полжизни сижу.
Слава стоял у плиты и мешал в кастрюле пельмени. По его затылку я видела, что он всё слышал.
С апреля я ездила к маме каждую пятницу. С зимы она сама в магазин не ходила, колени не гнутся, а он у них на другом конце села. Я после смены садилась на вечерний автобус, везла продукты, мыла полы, топила печь, а в воскресенье возвращалась. Звать маму к нам Слава ни разу не предлагал. Да она бы и не поехала. «Дом не брошу, я его сама держу», – отвечала мама всякий раз, когда я заводила этот разговор.
– Опять? – спросил Слава, не оборачиваясь.
– Опять. Там ступенька провалилась.
Он выключил газ и повернулся. У Славы правое плечо выше левого на три пальца. Сколько я его знаю, он строгает рубанком, и от этого оно так и осталось задранным. Когда он злится, оно поднимается ещё выше, почти к уху. Сейчас оно поднялось.
– С апреля я как бобыль, – сказал он. – Каждые выходные один. Пельмени из пачки. В эту пятницу ты никуда не поедешь.
– Слава, ты обещал после майских. Сам обещал, я тебя за язык не тянула. Потом у тебя была рыбалка, потом спина.
– Я тебе не нанимался. У меня в понедельник кухня у людей, мне в субботу короба на балконе собирать. Пусть мать дом продаёт и в пансионат идёт, раз не справляется.
Я поставила на стол тарелку. Она стукнула о столешницу сильнее, чем я хотела.
– Ты сейчас про маму сказал? Про пансионат?
– Про неё. – Он взял с подоконника шуруповёрт, глянул на огонёк и поставил обратно. – Выбирай, Юль: или я, или твои поездки, и если поедешь, можешь не возвращаться.
Он ушёл в спальню и закрыл за собой дверь. Не хлопнул, а именно закрыл, аккуратно, до щелчка. И от этого мне стало страшнее, чем если бы он кричал.
Я подошла к спальне и постояла. Из-за двери было слышно, что он не спит: скрипнула кровать, щёлкнул выключатель ночника. Я подняла руку постучать и опустила. О чём стучать? Чтобы он взял слова назад? Слава никогда ничего назад не брал, ни слова, ни вещи.
Пельмени на плите слиплись. Я переложила их в контейнер, вымыла кастрюлю и села у окна на табуретку. Кухня у нас в двушке на третьем этаже маленькая, окно во двор, и во дворе ночью горел один фонарь возле гаражей.
Я сидела и думала не про Славу. Я думала про отца. Отец ушёл от нас к другой женщине, когда мне было пятнадцать, и уехал из села насовсем. Мама осталась одна со всем сразу: с огородом, с крышей, со мной. Днём она таскала дрова и копала картошку, а вечером шла в клуб крутить кино.
Неужели и я теперь так же? Не поехать в пятницу значило оставить маму одну с её табуреткой. Отец тоже, наверное, говорил себе, что у него своя жизнь.
А ведь Слава хороший мастер, это все знают. Он кухни людям делает в частной мастерской, к нему записываются за полгода. Дома он всё сделал сам: кухню нам собрал, антресоли в коридоре, балкон застеклил и обшил деревом. А у мамы за тридцать шесть лет нашего брака он не забил ни гвоздя. Ни одного. Приезжал, ел мамины щи и уезжал. И я так и не поняла почему.
Я встала и прошлась от окна до холодильника и обратно. Чем маме чинить это крыльцо? В маминой кладовке я знала каждую вещь: ржавый молоток с треснутой ручкой и ножовку, у которой почти не осталось зубьев. Мужиков в селе по осени не найти, все уезжают на вахты.
Мне пятьдесят восемь лет. Сколько ещё маме слезать с табуретки, пока я сижу на кухне и обижаюсь?
Я взяла со стола шариковую ручку и написала на левой ладони, у основания большого пальца, время первого автобуса: шесть сорок. Я всегда так пишу. Я технолог сырного цеха, у ванн с молоком бумагу держать нельзя, она мокнет и падает в сыворотку, поэтому время сгустка и температуру мы пишем ручкой прямо на руке. Меня так приучили ещё девчонкой, когда я пришла в цех лаборанткой. Кончики пальцев у меня белые и в мелкую складку, к вечеру они не разглаживаются: столько лет мои руки по запястье в рассоле и холодной сыворотке.
Спать я в ту ночь так и не легла.
В половине шестого я достала с антресолей дорожную сумку. Положила тёплые штаны, две кофты, мамины шерстяные носки, которые я стирала у себя, потому что у мамы машинки нет. Сверху зубную щётку и полотенце.
Я пошла на кухню. Шуруповёрт стоял на подоконнике, огонёк горел ровно, значит, аккумулятор полный. Зелёный, ручка перемотана синей изолентой. Слава с ним много лет работает и другой не признаёт.
Я взяла его в руки. Он был тяжёлый и тёплый от зарядки.
Сколько раз я видела Славину работу? Ставит саморез на доску, жмёт на кнопку, и тот уходит в дерево. Неужели я не справлюсь? Я положила шуруповёрт в сумку, прямо на кофты. На цыпочках прошла в зал, на балкон, и вынесла оттуда его чёрный кейс с запасным аккумулятором. Зарядку смотала и сунула рядом. С полки там же взяла коробку саморезов.
Если честно, взяла я его наполовину назло. Я ведь знала про его понедельник. «А пусть поищет», – подумала я и застегнула молнию.
На столе я оставила записку: «Уехала к маме». Больше ничего писать не стала. Свой ключ повесила на гвоздик в прихожей и тихо прикрыла за собой дверь. Замок щёлкнул, и на лестнице стало очень тихо.
На автостанции в такую рань было пусто и холодно, пахло соляркой. Я позвонила начальнице цеха.
– Юлиана Леонидовна, ты в своём уме? – спросила она сонным голосом. – У меня сегодня смена без технолога останется.
– Мне к маме надо. На неделю. В счёт отпуска.
Она повздыхала в трубку, что-то сказала мужу в сторону.
– Ладно. До пятницы отпускаю. Заявление потом напишешь, когда вернёшься.
Автобус подошёл минута в минуту. Я села у окна и поставила сумку на колени, шуруповёрт через ткань упирался мне в живот. До мамы сто сорок километров, с пересадкой в райцентре. Я смотрела в темноту за стеклом и думала, что обратной дороги у меня теперь нет.
Я ещё не знала, что этот шуруповёрт привезёт ко мне Славу быстрее любой совести.
***
К маме я добралась ещё до обеда. Мамин дом стоит на краю села, сразу за огородом начинаются горы, низкие, рыжие от сухой травы. Небо в тот день висело серое, без единого просвета.
Мама стояла на крыльце в своей клубной телогрейке. Эту телогрейку ей выдали в клубе в молодости, мужскую, тёмно-синюю, и рукава у неё подвёрнуты в два оборота, иначе маминых ладоней не видно. Мама до самой пенсии проработала киномехаником. Меня она и назвала Юлианой в честь героини заграничной картины, которую той зимой крутила каждый вечер. Голос у мамы с тех пор громкий: в клубе она годами перекрикивала кинопроектор.
– Зачем примчалась в рабочий день? – крикнула она мне от крыльца. – Я тебе что, маленькая?
– Здравствуй, мама. Стой там, я сама подойду.
Но мама уже спускалась. Росточком она мне по плечо, узенькая, со спины её можно принять за школьницу. Со второй ступеньки она опустила ногу на табуретку, та качнулась на неровной земле, и мама схватилась за поручень обеими руками. Я бросила сумку у калитки и успела подставить ей локоть.
Табуретка стояла прямо у пролома. Доска там треснула пополам, одна половина ушла вниз, а из дыры торчала рыжая щепа.
– Видала? – сказала мама и стукнула по табуретке ногой. – Вот так и живу. Как королева, со своей подставкой.
– Мам, я тебе крыльцо починю.
– Ты? – Мама посмотрела на меня снизу вверх. – Ты гвоздь в стену забить не умеешь. А Вячеслав где?
– Дома.
Мама больше ничего не спросила. Она поджала губы и пошла в дом ставить чайник.
Я переоделась в тёплые штаны и заглянула в кладовку. Там всё было на своих местах: ржавый молоток, ножовка без зубьев, банка с гвоздями, слипшимися в один рыжий кусок. Я взяла молоток с собой и отправилась в сарай. В сарае у стены лежала стопка кирпичей, мама берегла их с тех пор, когда перекладывали печку. Досок там не было, только старые горбыли, все в трещинах.
– Мам, а доски где брать?
– На пилораме за речкой, – ответила она из окна. – Скажи, что от Ефросиньи. Он и в субботу до обеда работает.
Я вернулась к крыльцу и сначала всё измерила. Мама держала рулетку, я тянула. Ширину ступеньки, длину, толщину старой доски. Размер я записала на ладони, рядом с временем автобуса, которое уже почти стёрлось.
На пилораме пахло свежей сосной так сильно, что у меня защипало в носу. Мужик в брезентовых рукавицах выслушал, какой мне нужен размер, и хмыкнул.
– Сороковку бери, не прогадаешь, – сказал он. – Тонкую доску на ступеньку класть нельзя, она через год опять провалится.
Я взяла две доски. Расплатилась наличными, и мужик даже помог мне взвалить их на плечо. До речки я донесла их сама, а на пригорке перед мостом прислонила к чужому забору и долго стояла, растирала руки. Доски оказались тяжелее, чем я думала.
Там же я достала телефон. На пригорке сеть ловила хорошо, и я подумала, что можно позвонить Славе и спросить, как правильно крепить ступеньку. Он бы объяснил в двух словах. Я даже нашла его номер. А потом убрала телефон обратно в карман. Звонить ему после вчерашнего за советом значило признать, что без него я ничего не могу.
Дома началось самое трудное. Я долго поддевала старую доску маминым молотком, пока она не вылезла вместе с гвоздями. Под ней было темно и пахло сыростью. Я не стала заглядывать, что там внизу. Положила новую доску на место, приставила саморез и нажала на кнопку.
Шуруповёрт взвизгнул, саморез пошёл вкось и вылез сбоку. Я выкрутила его и поставила снова. Со второго раза получилось. С третьего тоже. Я поняла, что держать его надо прямо и давить всем телом, а не одной рукой.
Мама вышла на крыльцо с кружкой чая и смотрела на меня сверху.
– Ровней держи, – сказала она. – Криво ведь идёт.
– Мама, не учи. Я сама вижу.
Ближе к вечеру аккумулятор сел. Шуруповёрт сначала завыл тише, потом совсем замолчал на половине самореза. Я достала из кейса второй аккумулятор, щёлкнула им, и работа пошла дальше. Зарядку я унесла в дом и поставила на подоконник.
Доска легла на место. Я встала на неё одной ногой, потом двумя. Ступенька держала, но под пяткой чуть заметно ходила, вправо и влево, когда я переносила вес.
– Стоит же, – сказала я. – Значит, сойдёт.
Мама подошла, поставила на неё ногу и сразу убрала.
– Шатается.
– Мам, ну немножко. Ты пока на неё не наступай, лучше с табуретки, только за поручень держись. А я подумаю, что сделать.
Я и правда думала до самого вечера, только ничего не придумала. Я не знала, отчего она шатается. Доска была новая, крепкая, саморезы сидели плотно.
Вечером мама пожарила картошку. Мы ели молча. Наконец мама отложила вилку.
– Ну, рассказывай. Ты ведь не просто так в пятницу утром приехала, а не вечером.
– Мы со Славой поругались. Он сказал, чтобы я к тебе больше не ездила.
– Из-за меня.
– Из-за крыльца.
Мама долго смотрела в окно, где уже совсем стемнело.
– Ты мне ещё в мае говорила, что он приедет. После майских. Я ждала. – Она помолчала. – Чем я ему не угодила, Юлька? Последний раз на моём семидесятилетии сидел за столом и на крыльцо даже не глянул.
Я не знала, что ей ответить. Я сама думала об этом всю прошлую ночь.
– А кого мне позвать? – продолжала мама. – Все наши на вахте. А кто дома остался, тот не мастер, тот пьёт.
– Мам, я сама сделаю.
– Сама, сама. – Мама вздохнула. – Ты езжай-ка домой, Юлька. Не рушь семью из-за моего крыльца. Я тут как-нибудь.
– Не поеду.
Мама больше не спорила. Она убрала со стола и ушла к себе за занавеску.
В доме у мамы телефон почти не ловит, только во дворе, у калитки. В девять вечера я вышла закрыть калитку на щеколду. С неба падал первый снег, мелкий, сухой, он ложился на мою новую доску и не таял. В кармане телефон поймал сеть и тут же зазвонил. Слава. До этого он звонил несколько раз, я видела пропущенные.
– Ты мой шуруповёрт взяла? – Он не поздоровался. – Прихожу с работы, хотел аккумулятор поставить, а на подоконнике пусто. И кейса нет! У меня в понедельник кухня!
– Взяла. Маме крыльцо чинить нечем.
– Ты в своём уме, Юль? Отправь утром с автобусом. Водителю отдай, я встречу.
– Не отправлю. Мне им ещё доделывать.
– Чего доделывать? Ты шуруповёрт в руках держать не умеешь!
– Нужен – приезжай.
Он засопел в трубку. По шагам было слышно, что он ходит по нашей кухне, от окна до холодильника.
– Из-за твоих фокусов я новый покупать не стану, – сказал он и отключился.
Я постояла у калитки, пока снег не набился мне в волосы. Пусть сам увидит маму на этой табуретке. Пусть хоть раз увидит своими глазами, а не по телефону.
Приедет или нет? Я не знала. Я вернулась в дом, поставила телефон на подоконник рядом с зарядкой и долго не могла уснуть.
***
Утром ударил мороз. Снег за ночь лёг тонко и к утру схватился корочкой, земля во дворе стала твёрдая, звонкая.
За завтраком мама спросила, не глядя на меня:
– Ну что, звонил?
– Звонил. Про шуруповёрт.
– Про шуруповёрт, – повторила мама и намазала мне хлеб маслом, хотя я не просила. – А про тебя?
– Про меня не спрашивал.
Мама положила нож.
– Не приедет он, Юлька. Не жди. Купит себе новый и будет злиться ещё полгода.
Я ничего не ответила. Я и сама так думала, только вслух не говорила. Злиться Слава умеет долго, это я выучила хорошо. Один раз он неделю со мной не разговаривал из-за того, что я переставила его рубанки на балконе.
Я вышла к крыльцу в мамином пуховом платке и села на корточки у новой ступеньки. Я хотела понять, почему она шатается.
Я ещё не успела замёрзнуть, когда за забором загудела машина. Я узнала этот звук сразу, я его столько лет слышу у себя под окном. Мотор заглох, хлопнула дверца.
Слава вошёл во двор и пошёл прямо ко мне. Голова у него свежестриженая, колючая, серо-русая, он стрижёт себя сам машинкой почти под ноль раз в две недели, потому что в волосы набивается стружка. Лицо красное с дороги. Он шёл быстро и молчал.
И в эту самую минуту из сеней вышла мама.
Она нас не видела. Она смотрела себе под ноги. На новую ступеньку она не наступила, потому что я ей вчера сама запретила. Она по привычке взялась за поручень и опустила ногу на табуретку. А та на мёрзлой земле поехала в сторону.
Слава был в двух шагах. Он успел. Он поймал маму за локоть и держал, пока она не нашла ногой землю.
Мама подняла голову и увидела, кто её держит. Слава сразу отпустил руку. Плечо у него опять полезло вверх.
– Спасибо, Вячеслав, – сказала мама сухо.
– Не за что.
Она отряхнула телогрейку, хотя на ней ничего не было, и так и стояла у поручня. Я видела, что мама испугалась, только не табуретки, а того, что упала бы при нём. Мама больше всего на свете боялась показаться при чужих беспомощной, а зять для неё так и остался чужим.
– Где шуруповёрт? – спросил он меня.
Я пошла в дом. Моя сумка так и стояла в сенях, собранная, я из неё доставала только штаны. Шуруповёрт я с вечера убрала в чёрный кейс, ко второму аккумулятору. Я вынула кейс из сумки и вынесла Славе. Зарядку взяла с подоконника.
– Бери.
Он взял кейс, щёлкнул замками и заглянул внутрь. Пересчитал аккумуляторы, потрогал жало, вынул коробку саморезов и потряс её.
– Полкоробки извела, – сказал он. – Куда столько?
– Половину криво закрутила. Выкручивала и закручивала опять.
Он закрыл кейс, но с места не двинулся.
– Я затемно выехал, – сказал он. – Без завтрака. Думал, ты хоть совесть поимеешь. Поехали домой.
– Нет, – сказала я. – Я выбрала. Маму.
Он посмотрел на меня долго, сверху вниз, и ничего не сказал.
– Нарочно взяла? Чтобы я приехал?
– Наполовину.
Я могла соврать. Могла сказать, что мне просто нечем было чинить, и это на самом деле была правда. Но мне надоело всю жизнь подбирать слова, чтобы его не обидеть.
Он хмыкнул. Не засмеялся, а именно хмыкнул, коротко. Он повернулся к крыльцу и поставил ногу на мою ступеньку. Надавил. Ступенька пошла вправо, влево.
– Ты на гнилое прикрутила.
– Доска же новая.
– Доска новая. А косоур гнилой.
– Я делала что могла, – сказала я. – Больше некому было.
– Некому, – повторил Слава и почему-то глянул на маму, а не на меня.
Он присел, вынул из кармана куртки отвёртку и ткнул жалом под ступеньку, в косоур, толстый брус, на котором лежат все доски. Брус крошился рыжей трухой.
– Видишь? Сколько лет на голой земле стоит. Тут не доску менять, тут всё крыльцо снизу менять.
Мама стояла рядом и держалась за поручень. Слава взялся за край старой средней ступеньки и одним движением оторвал её вместе с гвоздями. Легко, одной рукой. Спина у него не болела, я это видела.
– Вячеслав, – сказала мама своим клубным голосом, на весь двор. – Скажи ты мне раз в жизни. Что я тебе сделала? Тридцать шесть лет ты к моему крыльцу не подходишь.
– Не начинайте, Ефросинья Ильинична.
– Нет уж, начну. Я тебе что сделала, я спрашиваю?
Слава бросил доску на землю. Он долго молчал, только на щеке у него ходил желвак.
– На свадьбе, – сказал он наконец. – Вот тут, у этого крыльца. Я за Юлькой пришёл, выкуп платить, гости кругом. А вы мне сказали: «Ну, хоть крыльцо будет кому чинить». При всех. Мужики заржали. Мне двадцать пять было. Я тогда и решил: не буду я вам работником.
Я стояла и не могла сказать ни слова. На выкупе невеста сидит в доме, так у нас положено, и я ничего этого не слышала. Я узнала об этом только сейчас, во дворе, при маме. Зато я вспомнила, что на свадьбе он весь вечер сидел хмурый и почти не танцевал. Я тогда думала, что ему жмут новые туфли, и даже предлагала снять их под столом.
– Ты из-за одного слова? – спросила я.
Слава не ответил. Он смотрел на маму.
Мама тоже молчала. Потом поправила рукав телогрейки.
– Сказала, наверно, – ответила она. – Злая я тогда на всех мужиков была. Юлькин отец меня одну оставил, а это крыльцо я в сорок лет сама ставила, с соседом пилили. Мне казалось, все вы такие. – Она помолчала. – Прости, Вячеслав. Глупость я сказала.
Слава кивнул, не поднимая глаз.
– Только ты-то мне столько лет мстил, – добавила мама уже тише. – А я с табуретки слезаю.
– Мама тебе одно слово сказала, – не выдержала я, – а ты ей за это всю жизнь.
Во дворе стало тихо. Где-то за речкой визжала пила. У соседей залаяла собака и тут же замолчала.
Слава стоял посреди двора с кейсом в руке и смотрел на разобранную ступеньку. Я думала, он сейчас сядет в машину и уедет. Шуруповёрт у него, заказ в понедельник, что ему тут ещё делать? Он даже шагнул к калитке. А потом остановился и поставил кейс на землю.
Слава снял куртку и повесил её на штакетник. Пошёл к машине и открыл багажник. Там у него всегда стоит ящик с инструментом, он без этого ящика даже в магазин не ездит. Он вынул ящик, поставил у калитки и обернулся ко мне.
– Где у вас тут пилорама?
***
На пилораму мы поехали вдвоём, на его машине. Я показывала дорогу через мост, и он ничего не говорил, только переспрашивал: направо, налево. Мужик в рукавицах увидел меня и заулыбался.
– Опять ты? А это кто, подмога?
– Муж, – сказала я.
Слава выбрал брус сам. Он переворачивал каждую лесину, смотрел на торец, отбрасывал те, где сучки. Мужик сначала спорил, а потом замолчал и только подавал.
– А вчерашние её доски куда? – спросил он. – Не пропадут?
– На ступеньки пойдут, – ответил Слава. – Доски хорошие. Сороковка, правильно взяла.
Это он сказал мужику, а не мне. Но я стояла рядом и всё слышала. Никогда раньше Слава не хвалил ничего, что я сделала руками. Я и не бралась ни за что такое, при нём всё делал он сам.
Дома Слава разобрал крыльцо почти до земли. Снял все ступеньки, отпилил гнилые концы у старых косоуров и ставить их обратно не стал. Новые брусья он положил на кирпичи из маминого сарая, чтобы дерево больше не стояло на голой земле. Я держала доски, подавала саморезы и молчала. Говорить было не о чем, и не хотелось.
Мама носила нам чай в стаканах, прямо в телогрейке, рукава подвёрнуты. Ставила их на перевёрнутое ведро и уходила в дом, а потом смотрела на нас из окна.
В обед она вышла на крыльцо, вернее, на то, что от него осталось, и крикнула через весь двор:
– Вячеслав! Обедать будешь?
Слава выпрямился и вытер руки о штаны.
– Буду.
Он сел за мамин стол и съел полную тарелку щей, а потом попросил добавки. Мама подкладывала ему хлеб и молчала. Я смотрела на них и боялась сказать хоть слово, чтобы не спугнуть. Наевшись, Слава поблагодарил, надел шапку и пошёл обратно во двор, а мама долго стояла у стола с пустой тарелкой в руках.
После обеда Слава вдруг отложил шуруповёрт и подозвал маму.
– Ефросинья Ильинична, а ну шагните вот сюда. На кирпич. Как на ступеньку.
Мама шагнула. Слава присел и смотрел, докуда поднимается её коленка. Потом глянул на старую ступеньку, которая лежала у забора.
– Высоко было, – сказал он. – На два пальца ниже сделаю. Ей коленку задирать.
Обращался он ко мне, но мама услышала. Она ничего не ответила, только отвернулась и очень быстро ушла в дом.
Ближе к вечеру он дал шуруповёрт мне.
– Держи двумя руками. Ровно, на себя не тяни. И навались, не бойся, он не укусит.
Я навалилась. Саморез ушёл в доску прямо, с первого раза, и шляпка утонула в дереве. Я закрутила ещё один и ещё. Слава стоял рядом и молча подавал саморезы из коробки. Вчера я полдня мучилась с одной доской, а сегодня у меня всё получалось, потому что он держал брус снизу и тот не ходил.
– Вот, – сказал Слава. – А то «криво, криво».
Это он повторил мамины слова, вчерашние, которые слышать никак не мог. Значит, мама успела ему пожаловаться, пока я ходила в сарай за кирпичами. Я чуть не засмеялась.
Плечо у Славы, когда он работал, опустилось. Я давно этого не видела. Дома он всегда возится на балконе, при закрытой двери, а тут он весь день был у меня на глазах: стоило ему перестать злиться и начать думать о деле, плечо уходило вниз.
Сумерки начались рано, в конце октября на Алтае темнеет к половине шестого. Часов в пять Слава поставил на место последнюю ступеньку, нижнюю. Приставил саморез и взял свой зелёный шуруповёрт с синей изолентой. Тот взвизгнул, саморез ушёл в доску по самую шляпку.
– Всё, – сказал Слава.
Мама вышла из сеней. Постояла наверху. Взялась за поручень и пошла вниз, сама, по всем четырём ступенькам, ни разу не остановившись. Внизу обернулась на крыльцо.
– Ровно, – сказала она.
Слава взял табуретку, которая так и стояла внизу на мёрзлой земле, обтёр её рукавом и понёс в дом.
– Табуретка для сидения, – сказал он маме на пороге и поставил её у печки.
Мама подошла и села на неё. Поёрзала, проверила, не качается ли.
– Ну вот, – сказала она. – Теперь посижу.
Я видела, что она хочет сказать ему что-то ещё. Но мама так и не сказала. Она только кивнула ему и отвернулась к печке, будто проверяла, не прогорели ли дрова.
Инструмент он собирал долго. Укладывал его в ящик не спеша, каждую вещь на своё место.
Мама вынесла из сеней свой старый термос, уже налитый горячим чаем, и протянула ему.
– Возьми. В дорогу. Ты ж без завтрака выехал.
Слава посмотрел на термос, потом на маму. Взял. Положил в машину на переднее сиденье, чтобы был под рукой.
– Спасибо, Ефросинья Ильинична.
Я стояла у калитки и ждала. Мама вышла на новое крыльцо и встала у поручня.
Слава закрыл багажник. Повернулся ко мне.
– Поехали, что ли.
Я не двинулась с места.
– Я до пятницы у мамы, – сказала я. – Я отпросилась на неделю. В пятницу после работы ты приедешь за мной сюда. И дальше каждую пятницу ты меня к маме возишь, сам. А не хочешь, так сумка у меня собрана, ты видел.
Слава молчал. Мама на крыльце тоже молчала, только сильнее взялась за поручень.
Потом он сунул руку в карман, достал рулетку и пошёл обратно к крыльцу. Вытянул ленту вдоль поручня, от верхнего столбика до нижнего, надавил на него ладонью. Поручень скрипнул и подался.
– Поручень тоже гнилой, – сказал он. – В пятницу брус привезу.
Он отпустил ленту, и она со щелчком убежала обратно. Я подошла и взяла у него рулетку из рук, вытянула ленту на ту же длину, нашла его цифру и записала её шариковой ручкой себе на ладонь, у большого пальца.
