Дверь у Кости опять оказалась не заперта, и Олеся толкнула ее коленом, потому что обе руки были заняты. За дорогу от машины до четвертого этажа ручки пакетов так врезались в пальцы, что она их почти не чувствовала. В одном пакете лежали молоко, творог для Сони, курица, два десятка яиц и сыр, который она взяла по акции в большом магазине у кольцевой. Во втором были бананы, стиральный порошок и пластыри, которые Ира просила еще в среду.
Олеся уже собралась крикнуть привычное «Встречайте, это я», но с кухни донесся голос Иры, громкий и веселый.
– Пусть платит, ей все равно деньги девать некуда. Одна живет, сын взрослый, куда ей тратить-то?
Ложка звякнула о кастрюлю. Костя что-то пробормотал вполголоса, и слов Олеся не разобрала.
– Да ладно тебе, – засмеялась Ира. – Она сама нас приучила, Кость. Ей только позвони, она уже в машине сидит. Я, что ли, ее за язык тянула три года назад? Сама приехала, сама сказала, что будет возить. Вот пусть и возит.
– Тише ты, – сказал Костя. – Она приедет сейчас.
– И что? Ты про бассейн ей сегодня скажи. Восемь тысяч в месяц, она даже не заметит.
– Скажу. Только не сегодня, она на прошлой неделе Тимуру куртку оплатила.
– Ой, обеднела она с этой куртки! – фыркнула Ира, и где-то хлопнула дверца шкафчика.
Олеся опустила пакеты на коврик осторожно, чтобы не стукнули банки, и только тогда заметила у обувницы раскрытую коробку. На крышке белел ценник, четырнадцать тысяч девятьсот девяносто, а рядом стояли новые сапоги, высокие, замшевые, с картонкой, еще вставленной в голенище. Олеся смотрела на картонку и ждала, что брат скажет на кухне что-нибудь еще. Костя включил воду и спросил у жены, остался ли кетчуп.
Три года назад Костя позвонил ей в половине двенадцатого ночи, и Олеся, хватая трубку, сразу решила, что с кем-то из детей беда.
– Олесь, ты не спишь? – спросил он тем самым голосом, каким в двенадцать лет признавался, что разбил мячом соседское окно.
– Что случилось? С Соней что-то?
– Да нет, все живы, ты чего. Меня сократили. Весь отдел, двенадцать человек разом, даже до конца месяца не дали доработать. Неделю назад еще. Я Ире только вчера сказал.
Соне тогда было четыре месяца, Тимуру шел шестой год, Ира сидела в декрете на пособии, которого хватало на подгузники и детскую смесь. Утром Олеся отпросилась с работы на два часа и приехала к ним к восьми. Ира сидела на кухне в халате, с Соней на плече, глаза у нее были красные и опухшие. Костя курил на балконе, хотя бросил еще до свадьбы.
Олеся открыла холодильник и долго смотрела внутрь. На полках лежали полпачки масла, бутылка кетчупа и детское пюре в баночках, выстроенное в ровный ряд, как на витрине.
– Значит, так, – сказала она и захлопнула дверцу. – По субботам я вожу продукты, пока ты не найдешь работу. И не начинай мне тут про гордость, Костя, у тебя двое детей!
Костя вернулся с балкона, сел на табуретку и долго тер глаза кулаком, как в десять лет, когда отец отругал его при всем дворе за порванную куртку. Ира вскочила и обняла Олесю прямо с ребенком на руках, а Соня тут же срыгнула ей на свитер.
– Олеська, ты наша спасительница, я тебе честно говорю, я не знаю, что бы мы без тебя делали!
Олеся смеялась, оттирала свитер детской влажной салфеткой и обещала, что все наладится.
Сначала она возила пакеты раз в неделю. Потом Тимур сносил за осень ботинки, и Олеся купила новые сама, не дожидаясь просьбы. Соня заболела бронхитом, и Олеся привезла лекарства на четыре с лишним тысячи. Следом пришла квитанция за свет, которую Ира сфотографировала и прислала ей с тремя плачущими смайликами, а Олеся оплатила ее в обеденный перерыв, стоя у кофейного автомата в офисе.
Через полгода Костя устроился менеджером в фирму, которая торговала стройматериалами. В тот вечер Ира выложила в сеть фотографию большого сета роллов и бутылки шампанского с подписью про то, что черная полоса закончилась. Олеся поставила под фотографией сердечко и решила, что субботние пакеты теперь можно больше не возить.
В пятницу Ира позвонила сама.
– Олесь, ты завтра во сколько будешь? Ты же понимаешь, у Кости пока испытательный срок, зарплата урезанная, мы еще совсем на ноги не встали.
Олеся приехала в субботу и потом приезжала все следующие субботы. Зарплату Косте подняли через три месяца, но денег у них все равно не хватало. Тимура записали на робототехнику за двенадцать тысяч, потом в бассейн, Ира стала ходить на ногти каждые три недели, летом они взяли путевку в Анапу. Из Анапы Ира присылала фотографии детей на песке и голосовые сообщения про то, что тут все страшно дорого и они едва дотягивают до конца отпуска.
У самой Олеси была ипотека за двушку, двадцать семь тысяч каждый месяц, и сын Денис, которому исполнился двадцать один год. Он доучивался на последнем курсе и снимал комнату с другом на другом конце города. Однажды в конце месяца Денис позвонил и долго мялся, рассказывал про курсовую и про хозяйку, которая подняла плату, прежде чем попросить пять тысяч до стипендии. Олеся в тот самый день перевела Косте деньги на летний лагерь для Тимура.
– Денис, давай через неделю, ладно? Сейчас вообще никак.
– Да без проблем, мам, я у Сереги займу, – сказал он слишком быстро и больше об этих деньгах никогда не заговаривал.
Костя звонил обычно по вечерам и начинал издалека, с пробок, с погоды, с того, что Соня выучила стишок про снеговика. Олеся давно научилась слышать, где в его разговоре заканчиваются пробки и начинается настоящее дело. Однажды она перебила его прямо посреди стишка.
– Сколько?
Костя назвал сумму сразу, с облегчением, как будто она забрала у него из рук тяжелую сумку. С тех пор Олеся спрашивала только это и уже не интересовалась, почему они опять не рассчитали.
Олеся подняла пакеты и вошла на кухню, не разуваясь. Ира стояла у плиты в новом домашнем костюме цвета топленого молока, Костя сидел на табуретке у окна и смотрел что-то в телефоне. Секунду на кухне было тихо, потом Ира широко улыбнулась.
– О, а мы тебя ждем! Ставь вон туда, к холодильнику.
Олеся поставила пакеты на пол у холодильника и выпрямилась. Ира говорила тем же голосом, каким минуту назад обсуждала ее деньги, и уже наклонилась к пакету. Она вытащила молоко, пощупала курицу через пленку, отодвинула порошок ногой в сторону и достала сыр.
– Это что? – Ира повертела брусок в руках. – Олесь, ну я же писала тебе, нормальный бери, «Ламбер». Это ж резина какая-то, его дети есть не будут.
– Я по акции брала, – сказала Олеся. – Он почти такой же.
– Он не такой же! – Ира бросила сыр на стол, и он проехал по клеенке до самой сахарной пудры для блинов. – И яблоки опять эти зеленые. Тимур кислые не ест, я тебе сто раз говорила. Детям нормальные фрукты нужны, витамины, у нас зима на носу, а Соня из соплей не вылезает. Хоть бы груши взяла или мандарины, они сейчас абхазские пошли.
Олеся посмотрела на брата. Костя листал ленту большим пальцем, и по экрану у него неслись какие-то машины под громкую музыку.
– Костя, – позвала она.
– М?
– Тебе тоже сыр не нравится?
Он поднял голову, посмотрел на сыр, потом на жену и пожал плечами.
– Да нормальный сыр. Ир, ну чего ты завелась, сыр как сыр.
Он снова опустил глаза в телефон и прибавил звук. Олеся достала из кармана куртки чек, длинный и перекрученный, расправила его ладонью и положила на стол перед братом. Костя отодвинул чек краем телефона, даже не взглянув, как отодвигают со стола крошки.
– Ты чай будешь? – спросила Ира, уже убирая курицу в морозилку. – У нас, правда, печенье кончилось. Ты печенье не брала?
– Не брала, – сказала Олеся. – Я поеду, мне завтра с утра машину в сервис гнать.
Костя вышел за ней в прихожую и встал в дверях, привалившись плечом к косяку. Олеся застегивала куртку, и молния два раза заела на одном и том же месте.
– Ты чего такая сегодня? Случилось что?
Она дернула молнию так, что бегунок чуть не остался у нее в пальцах, и долго смотрела на брата.
– Устала я, Костя.
– А, ну давай тогда, отдыхай. Ты в субботу заедешь?
– Посмотрю.
Дверь за ней закрылась не до конца, и уже на лестнице Олеся услышала голос Иры, звонкий, на всю квартиру:
– Кость! Она что, чек нам оставила? Это что за намек такой?!
Олеся не стала ждать лифт и пошла вниз пешком, держась за холодные перила.
Через четыре дня она стояла у кассы автосервиса с заказ-нарядом в руке. Внизу листа стояла сумма, сорок одна тысяча восемьсот, и кассирша уже ждала ее карту, когда в сумке зазвонил телефон. На экране высветилось имя брата.
– Олесь, привет, ты не занята? – Костя говорил бодро, слишком бодро для вторника. – Слушай, тут такое дело, у Тимура бассейн за два месяца, шестнадцать тысяч, а у нас непредвиденное вылезло, Ире зуб лечили, коронку ставили. Ты не перекинешь сегодня? Я с зарплаты отдам.
Олеся прижала телефон плечом и протянула кассирше карту.
– Не смогу, Костя.
В трубке стало тихо, и она слышала, как у них на кухне работает телевизор.
– В смысле не сможешь?
– В прямом. Я машину из ремонта забираю, отдаю за нее прямо сейчас сорок две тысячи. И кредитку закрываю, у меня там уже проценты пошли. Сейчас не могу.
– Подожди, – голос у Кости поднялся. – Ты серьезно сейчас? Олесь, ты мне никогда не отказывала! Никогда! Я тебя раз в жизни прошу, а ты мне про какую-то машину!
– Не раз в жизни.
– Да какая разница, сколько раз! Это ребенку! Это Тимуру, ты понимаешь или нет?!
Где-то рядом с ним громко зашуршало, и Олеся услышала Иру.
– Что она говорит? Не даст? Она что, нас наказать решила?! Дай сюда, дай сюда телефон, я сказала!
Трубку явно вырвали, и следующий крик был таким громким, что кассирша подняла глаза от терминала.
– Олеся, я не поняла, это что сейчас было? Ты на нас за сыр обиделась, что ли?! Так и скажи, я тебе в следующий раз список напишу с фотографиями, раз ты у нас такая нежная! Ребенок полгода в бассейн ходит, тренер его хвалит, а теперь что, забирать его оттуда, потому что тетя у нас машину чинит?! Ты хоть понимаешь, как я ему это объяснять буду?
Олеся взяла у кассирши карту и чек и расписалась на заказ-наряде. Ручка оказалась на веревочке и все время выскальзывала у нее из пальцев.
– Ира, дай мне Костю.
– Нет, ты мне ответь!
– Дай мне Костю, я сказала!
Снова зашуршало, потом в трубке раздалось тяжелое дыхание брата.
– Ну?
– Я не могу, Кость. Больше нечего тут обсуждать.
– Раньше ты так со мной не разговаривала, – сказал он тихо и зло.
– Раньше, – повторила Олеся и нажала отбой.
Телефон зажужжал у нее в руке, едва она отняла его от уха, сначала Костя, потом сразу Ира. Мастер в замасленном комбинезоне вынес ключи и протянул их Олесе через стойку.
– Забирайте, хозяйка, теперь хоть до Владивостока доедете.
Олеся вышла на стоянку и села в машину, а телефон в сумке не замолкал ни на секунду. На экране снова высветилось «Ира», и Олеся положила его экраном вниз на пассажирское сиденье, прямо на сложенный заказ-наряд, и повернула ключ.
***
Всю субботу Олеся проездила по магазинам и выбрала Тимуру на день рождения набор для робототехники, тот самый, с моторчиками и пультом, про который он рассказывал ей еще летом. Соне она купила куклу с длинными волосами и расческой в комплекте, чтобы младшая не стояла в сторонке, пока брат разворачивает подарки. Пакетов с продуктами в этот раз в машине не было, и Олеся дважды ловила себя на том, что оглядывается на пустое заднее сиденье.
Дверь ей открыл Тимур, раскрасневшийся, в бумажном колпаке, и сразу повис у нее на шее. В комнате за раздвинутым столом уже сидели гости: мама Иры, Ирина подруга с мужем и двумя мальчишками, соседка с пятого этажа с пирогом. Ира поцеловала Олесю в щеку, не касаясь губами, и забрала у нее куртку.
– Проходи, садись вон туда, с краю, там свободно.
Тимур рвал упаковку прямо в коридоре, Соня тянула куклу за волосы, и минут двадцать все было почти как раньше. Олеся резала детям торт, мама Иры расспрашивала ее про работу, Костя наливал мужчинам и смеялся над чьим-то анекдотом про тещу. Потом соседка похвалила салат и спросила, где Ира берет такую хорошую красную рыбу.
– Ой, да где беру, – Ира поставила вилку и вздохнула на весь стол. – Сейчас вот на свои беру, на последние. Вы не представляете, как тяжело стало, двое детей, бассейн, сад, у Сони зубы, у меня зубы. Одна коронка двадцать восемь тысяч, я чуть в кресле не умерла, когда мне счет показали.
– Да сейчас всем тяжело, – закивала подруга.
– Всем-то всем, – Ира улыбнулась и посмотрела через стол прямо на Олесю. – Только у некоторых родственников память такая интересная. Пока им удобно, они вокруг тебя бегают, а как помогать стало невыгодно, так у них сразу машины, кредиты, срочные дела. Резко все забывают, что у них семья есть.
Мама Иры уткнулась в тарелку. Соседка перестала жевать и потянулась за салфеткой. Костя смотрел в рюмку и крутил ее за ножку по клеенке.
Олеся положила нож для торта на блюдо, и он громко звякнул о край.
– Ира, ты сейчас про меня?
– А что, тебя задело? – Ира подняла брови. – Я вообще-то в общем говорю.
– В общем она говорит! – Олеся встала, и стул под ней проехал ножками по ламинату. – Я три года вам продукты возила! Три года, каждую субботу, с пакетами на четвертый этаж! Я вам свет оплачивала, газ оплачивала, Соне лекарства покупала, Тимуру куртку на прошлой неделе! А теперь я за свою машину у тебя за столом оправдываться должна?!
– Ой, началось, – Ира откинулась на спинку стула и развела руками, глядя на гостей. – Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, она сейчас еще чеки достанет. Она мне прошлый раз чек на столе оставила, представляете? Как в магазине!
– Ира, – тихо сказала ее мама.
– Что Ира?! Я, что ли, ее просила? Она сама приехала, сама предлагала, а теперь мы ей все должны?!
– Вы мне спасибо должны были сказать хоть раз нормально! – Олеся уже не слышала собственного голоса. – Хоть раз! Без сыра, без мандаринов абхазских! Костя! Ты так и будешь сидеть?!
Костя поднял голову и посмотрел на нее с такой мукой, словно у него разболелся зуб.
– Олесь, ну не при людях же.
В дверях комнаты стоял Тимур с пультом от своего робота в руках, бумажный колпак сполз ему на ухо.
– Мам, а почему тетя Олеся кричит? Ей подарок не понравился?
Олеся вышла в коридор, сдернула с вешалки куртку и ушла, не застегнувшись, а Ирин голос летел ей вслед до самого лифта.
Костя догнал ее между вторым и первым этажом, в тапках, без куртки, и схватил за рукав.
– Подожди ты! Ну куда ты рванула, ну что ты как маленькая?
– Отпусти.
– Олесь, я тебя прошу, не надо этих разборок, – он отпустил рукав и встал ступенькой ниже, загородив ей дорогу. – У ребенка день рождения, люди сидят, теща сидит. Ну сказала Ира лишнего, ну бывает. Она устала, у нее нервы, с Соней ночами не спит. Дети денег требуют столько, что я уже не знаю, куда бежать. Ты могла бы и с пониманием отнестись.
Свет в подъезде погас, и Костя махнул рукой над головой, пока лампа снова не загорелась.
– С пониманием, – повторила Олеся. – Кость, ты сколько уже работаешь? Два с половиной года? Тебе зарплату за это время два раза поднимали, ты мне сам хвастался по телефону. Ты хоть раз мне предложил вернуть? Не все, не за три года, хоть за один месяц продуктов? Хоть за квитанцию за свет?
– Ты сейчас серьезно счет мне выставлять будешь? На лестнице?
– Я тебя спрашиваю!
– Да я не думал, что тебе надо! – Костя хлопнул ладонью по перилам. – Ты никогда не говорила! Ты привозила и все! Я думал, тебе нормально, ты же сама одна, тебе на себя много не надо!
Олеся застегнула куртку, обошла его по краю ступеньки и толкнула дверь подъезда плечом.
– Иди к гостям, у тебя тапки мокрые, – сказала она и вышла на улицу.
Ира позвонила через неделю, в восемь утра, когда Олеся стояла в пробке на мосту. Голос у нее был деловой и ласковый, как будто никакого дня рождения не было.
– Олесь, привет, ты за рулем? Я быстро. У нас холодильник сдох, представляешь, ночью потек, утром все в луже, мясо потекло, Сонино молоко скисло. Детям продукты вообще хранить негде, я все на балкон вынесла, в пакетах.
– Сочувствую, – сказала Олеся и подвинулась в пробке на полметра.
– Я уже модель присмотрела, вот смотри, сейчас кину тебе ссылку. Двухкамерный, ноу-фрост, серебристый, шестьдесят четыре тысячи, но там скидка до воскресенья. Ты бы оплатила, а Костя потом отдаст, я тебе обещаю, частями, с каждой зарплаты. Ну правда, Олесь, дети же.
Телефон звякнул, пришла ссылка, и на экране вспыхнула картинка с серебристой дверцей. Олеся смотрела на нее, пока сзади ей не посигналили.
– Ира, а почему ты звонишь мне?
– В смысле? А кому мне звонить?
– У тебя муж есть. У вас бюджет есть свой. Почему про холодильник в вашем доме ты звонишь мне?
Ира помолчала, и Олеся слышала, как у нее в квартире плачет Соня.
– Ну ты даешь, – выговорила наконец Ира. – Я к тебе как к родному человеку, а ты мне про бюджет. Знаешь что, Олеся? Сиди со своим бюджетом! Подавись им!
Связь оборвалась. Олеся отложила телефон и до самой работы ехала, не включая радио.
Костя приехал к ней в четверг вечером, без звонка, и сразу прошел на кухню в ботинках, чего раньше никогда себе не позволял. Он не сел, он ходил от плиты к окну и обратно и размахивал руками так, что задел висевшее на крючке полотенце.
– Ты что творишь вообще? Ты зачем Ире такое сказала? Она рыдала полдня! Она теще звонила, теща мне звонила! Ты нас всех выставляешь какими-то нахлебниками, неблагодарными скотами, перед всеми! Соседка на пятом этаже с Ирой теперь через губу здоровается!
– Я никому ничего не рассказывала.
– А на дне рождения кто орал?! Я?!
Олеся молча открыла ящик кухонного стола, вытащила оттуда тетрадь в клетку с котенком на обложке, Денискину, школьную, недописанную, и положила перед братом.
– Это что еще?
– Открой.
Он открыл. На первой странице сверху ее почерком стояло: Костя, март. Ниже шли строчки, даты, суммы, где-то с пометками. Продукты, четыре двести. Лекарства Соне, четыре триста. Свет, газ, две девятьсот. Ботинки Тимуру, пять шестьсот. Лагерь, восемнадцать. Пакеты шли столбиками, страница за страницей, и внизу каждой стояла сумма, обведенная ручкой. Олеся записывала только крупное, а мелочь вроде молока и пластырей давно перестала считать.
Костя листал медленно, потом быстрее, потом вернулся к первой странице и снова долистал до последней. На последней внизу было написано: шестьсот сорок одна тысяча. Он смотрел на эту цифру долго, и Олеся видела, как у него ходит желвак на щеке.
– Ты записывала, – сказал он наконец. – Все это время ты сидела и записывала.
– Записывала.
– Нормально. – Костя закрыл тетрадь и отодвинул ее от себя, как отодвинул тогда чек. – Знаешь, что я тебе скажу? Никто тебя не заставлял. Я тебя не просил приезжать в то утро, ты сама приехала. Сама сказала, буду возить. Сама каждый раз предлагала. Я тебе руку не выкручивал, Олесь. Хотела быть хорошей, вот и была.
Олеся взяла тетрадь, убрала ее обратно в ящик и задвинула его бедром.
– Ботинки, Костя, – сказала она. – Ты мне пол в коридоре затоптал. Иди.
Он постоял еще немного, будто ждал, что она добавит что-то другое, потом ушел, а дверью хлопнул так, что с полки в прихожей упал рожок для обуви.
Прошел месяц. В конце ноября Олеся заехала после работы в магазин у Костиного дома, потому что там продавали ее любимый творог, и у входа столкнулась с племянниками. Тимур в новой куртке, той самой, держал за руку Соню, а Ирина мама стояла чуть в стороне и разговаривала по телефону, отвернувшись к ветру.
– Тетя Олеся! – Соня вырвалась и вцепилась ей в полу пальто.
Олеся присела, поправила Соне шапку, съехавшую на один глаз, и посмотрела на Ирину маму. Та кивнула ей, не убирая трубку от уха, и показала пальцем, что можно.
– Пошли, – сказала Олеся. – Мороженое хотите?
– Зимой нельзя, мама говорит, – сказал Тимур и тут же добавил: – Но я хочу.
Она купила им по эскимо, и они ели прямо у кассы, роняя шоколадную глазурь на кафель. Соня лизала мороженое сбоку, а Тимур откусывал большими кусками и морщился от холода.
– Тетя Олеся, а ты почему больше не приезжаешь с большими пакетами? – спросил он с полным ртом. – Мама сказала, ты на нас обиделась.
– А папа сказал, у тети Олеси сейчас трудности, – сообщила Соня.
Олеся вытерла ей салфеткой подбородок и сложила салфетку вчетверо.
– Я на выходных заеду. Без пакетов. В кино пойдем, на мультик, хотите? Втроем.
– Про собаку-полицейского? – Тимур даже перестал жевать.
– Про собаку.
Ирина мама уже махала им от дверей, и дети побежали к ней, Соня оглядывалась через плечо и махала Олесе эскимо.
Вечером, когда Олеся мыла пол в коридоре, пришло сообщение от Кости. Он писал так, словно последнего месяца не было: привет, как дела, слушай, займи тысяч пятнадцать до двадцатого, у нас с зарплатой задержка, отдам железно. Олеся вытерла руки о штаны, села на табуретку прямо в коридоре и набрала ответ.
«Кость, я больше не буду закрывать расходы вашей семьи. В субботу в два заберу детей в кино, если Ира разрешит».
Она отправила и положила телефон на обувницу. Костя прочитал почти сразу, это было видно по двум галочкам, и ничего не ответил ни в тот вечер, ни утром.
Зато утром Ира выложила новую фотографию. На ней стояла тележка из гипермаркета, набитая доверху, с бананами, мандаринами, курицей, коробкой детских соков и йогуртами. Поверх всего, на самом видном месте, лежал брусок сыра «Ламбер». Подпись была длинная, про то, что в этой жизни рассчитывать приходится исключительно на себя, что родня бывает только на словах и что настоящая семья – это муж и дети. Под фотографией уже собралось одиннадцать сочувственных комментариев, один из них от Ириной подруги, с сердечком и словами «держись, родная».
Олеся долго смотрела на сыр, потом пролистала дальше, к фотографии чужой таксы в осеннем комбинезоне с капюшоном, и поставила таксе сердечко.
