Я щёлкнула выключателем в зале, и сватья натянула одеяло на голову. На табуретку у дивана я поставила кружку горячего чая. Без чая я её не будила, не зверь же.
– Нонна, подъём. Рынок.
– Так. – Из-под одеяла это прозвучало глухо. – Ты что, Таня. Ночь же.
– Сама вчера сказала.
Я не кричала на сватью ни разу. Я просто стала будить её ни свет ни заря и возить с собой на рынок.
Нонна – мать моей невестки Арины, сватья по-нашему. Она старше меня и давно на пенсии. Мне пятьдесят семь, и я всю жизнь встаю затемно. Коров у меня две, молоко я ещё докупаю у соседок, а из молока варю сыр. Молодой, с пажитником, и копчёную косичку. Сыр мой весь район знает. Кухня у меня не для борщей, а для работы.
К тому утру я уже подоила обеих коров, процедила молоко и вернулась в дом. Через зал я хожу на кухню каждое утро, а в зале на разложенном диване спала Нонна.
Сватья приехала к нам на неделю. В середине ноября. А это утро было уже февральское.
Внук у нас родился в октябре. Демид, Дёма. Первый внук и у меня, и у Нонны. Не прошло и месяца, как она написала Арине, что едет посмотреть, и в субботу мой сын Виталик встретил её на автостанции в райцентре. Ехала она к нам поездом с пересадкой, обратный билет купила тоже на субботу. Дома у неё остались куры и дом на газу, котёл она выставила на самый малый, а соседку уговорила до своего возвращения кур кормить и за котлом приглядывать.
В дверь моей веранды Нонна прошла, наклонив голову. Она на голову выше меня, широкая в кости, запястья у неё толще моих. Я тогда ещё подумала: такая мешок картошки одной рукой поднимет.
Про столовую мы узнали в первый же вечер. Нонна всю жизнь заведовала столовой в своём посёлке и рассказывала об этом с порога: про котлы, про закладку, про раздачу, про поваров, которые у неё по струнке ходили. Я и сама помнила, что ещё на свадьбе она поварами в кафе командовала. Голос у неё раздаточный, привычный перекрикивать мойку и очередь. Каждое распоряжение она начинала словом «Так» и короткой паузой. Будто половником о край котла стукнула.
Тем же вечером она взяла Дёму на руки, покачала совсем немного и отдала Арине. Потом встала у моей плиты и открыла по очереди все ящики стола.
– Так. А половник у тебя где? А сито? А почему соль в банке из-под кофе?
Я показала, где половник. Про соль объяснять не стала. Я подумала: гостья, потерпим, пусть хоть все ящики пересмотрит. На другой день соль уже стояла в солонке, а ложки лежали не в том ящике, где лежали всегда.
Чужой порядок на кухне она терпела недолго, ровно один вечер.
В четверг за ужином она положила ложку и объявила:
– Так. Я билет сдала. Арине одной никак.
Арина и правда не высыпалась. Дёма у нас ночами не спал, и она ходила по дому серая, с волосами, собранными в узел и проткнутыми карандашом, потому что заколку Дёма вечно хватал. Виталик потёр затылок всей ладонью снизу вверх, он так с детства делает, когда не знает, что сказать.
– Оставайтесь, сколько надо, – сказал он.
Из вежливости сказал, я это видела. А Нонна услышала то, что хотела.
В конце ноября я пришла из сарая и не нашла свою кастрюлю. Большую, из нержавейки, с краном внизу, в которой я варю сыр. Кастрюля стояла на веранде, на холоде.
– Так. Железяка твоя место занимает, – сказала Нонна. – Мне для супа плита нужна.
Плита у меня на четыре конфорки. С того дня на всех четырёх стояло что-то Ноннино. Суп для Арины, второе, компот, ещё какой-то бульон «на завтра». Я варила сыр на веранде, на электроплитке, и руки у меня там стыли. А пальцы у меня рабочие. Короткие, ногти срезаны под самый край, подушечки гладкие и розовые, будто я только из бани. Это от горячей сыворотки, столько лет в неё руки опускаю. Тепло молока я проверяю согнутым мизинцем, а на веранде в мороз мизинец переставал что-нибудь чуять.
Сама Нонна спала до девяти. Только плита моя и утром была не моя: с вечера Нонна ставила на все конфорки свои кастрюли «на завтра», с супом и бульоном, и снимать их я не смела. Я доила, Арина качала Дёму, а сватья вставала, когда в доме уже пахло молоком, и шла распоряжаться. Однажды при сыне она отрезала кусочек моего молодого сыра, пожевала и сказала:
– Кислятина. Ребёнку такое не давай.
Виталик промолчал. Я тоже.
Один раз я всё-таки сказала прямо. Утром, когда она встала.
– Нонна, мне плита с утра нужна. Сыр.
– Так. Ребёнку суп нужнее твоего сыра.
Вечером Виталик пришёл со смены. Он у меня грейдерист, зимой районные дороги чистит и дома бывает редко. Щёки и шея у него красные, обветренные до самого ворота, а лоб белый ровной полосой, где шапка. Он сел на край моей кровати.
– Мам, потерпи. Арина не высыпается, ей мама нужна. Не ссорьтесь.
Почему я не скандалила? Меня потом и соседки спрашивали. Я своё откричала, когда муж уходил. Он уехал в город к другой, Виталик тогда в шестом классе был. Я месяц кричала на весь дом и ничего не выкричала. С тех пор не кричу, а делаю. И ещё я боялась. Рядом с огородом у молодых стоит сруб под крышей, свой дом они строят. Поругаюсь со сватьей, значит, с невесткой поругаюсь. А там и Виталик с ними уйдёт, в недостроенное или в город. И Дёму я буду видеть по праздникам.
Так я и терпела до середины декабря.
В тот вторник я встала раньше обычного, сняла Ноннин бульон на подоконник и затащила кастрюлю на газ. На веранде в мороз молоко грелось полдня, а мне надо было успеть. Нагрела, внесла закваску и фермент, убавила огонь до малого и пошла в сарай доить. Раньше девяти сватья не вставала никогда. А в тот день она встала рано.
Когда я вернулась, под кастрюлей было пусто. Молоко остыло.
– Я выключила, – сказала Нонна. Она стояла у плиты в халате и даже не обернулась. – Чего газ жжёшь, тебя нет.
Арина сидела у окна с Дёмой и смотрела на меня. Я сунула в молоко термометр, хотя всё и так было ясно. Сгусток не взялся, в кастрюле стояла рыхлая каша. Фермент уже отработал, подогревай не подогревай, сыра из такого не выйдет. Я догрела и откинула всё на творог. Только из сырного молока он выходит кислый и крупкой, на рынке его берут за копейки.
Целая кастрюля молока, моего и того, что я с вечера купила у соседок. И сыра из неё ни одной головки.
– Нонна, – сказала я. Голос у меня сел. – Это не газ. Это сыр был.
– Так. А я откуда знала? Стоит кастрюля, огонь горит, хозяйки нет. Я ж как лучше.
Она и правда думала, что как лучше. Вот что было обиднее всего.
Я ничего не сказала. Подвесила творог в марле над тазом, вымыла кастрюлю, унесла её обратно на веранду.
И тогда я сделала глупость.
Сыр у меня зреет в погребе, во дворе. Наутро я купила в хозяйственном навесной замок, повесила его на дверь погреба, а ключ носила на шнурке под кофтой. Мне казалось, хоть там без её порядка обойдётся.
Через пару дней Нонна пошла «навести порядок в погребе» и подёргала дверь. Вечером из-за стенки я услышала её голос. Она жаловалась дочери:
– Сватья от нас сыр под замок прячет.
Арина расплакалась прямо над Дёмой. Он тоже заплакал, и они ревели вдвоём. Виталик вышел ко мне на кухню, красный, потёр затылок и сказал:
– Мам. Вы как дети. Сними.
Наутро я сняла замок. Мне было стыдно, по-настоящему, до жара в ушах. Выбрасывать его я не стала, а повесила на гвоздь в сарае. Чтобы помнить: так не надо. Прямая война в этом доме не годилась.
Нонна, когда увидела, что замка нет, и бровью не повела. Только хмыкнула и в тот же день переставила в погребе мои головки по-своему, большие вниз, маленькие наверх. Я переставила обратно. Больше мы про погреб не говорили.
В январе, в четверг, Нонна за завтраком сказала:
– До весны останусь. Куда я в такой мороз.
Соседка её звонила каждую неделю. Спрашивала, когда Нонна вернётся. Нонна отвечала, не отрываясь от плиты:
– Покорми. Я тебе за корм верну.
И клала трубку.
Я поняла, что ждать нечего. До весны она не уедет, а весной найдёт новую причину.
А во вторник, третьего февраля, я вернулась с рынка в половине третьего. Мороз стоял крепкий, покупателей было мало, и полсумки сыра я привезла обратно. Поставила сумку у порога. За ужином Нонна поглядела на неё и сказала:
– Так. Торговать ты, Таня, не умеешь. Стоишь до обеда. Я в столовой очередь за час прогоняла. Я б твой сыр к десяти распродала.
Виталик поднял глаза от тарелки. Арина перестала качать Дёму.
– Поехали завтра, – сказала я. – Покажешь. Подъём в пять.
Нонна посмотрела на дочь, на зятя. Отступить при них она не могла.
– А и поеду.
Виталик подавился чаем, и я постучала его по спине. Арина спрятала лицо в Дёмину макушку, и мне показалось, что она смеётся. Больше я ничего не сказала. А думала я вот что: кто встаёт затемно и до обеда стоит на морозе, тот вечером чужой кухней не командует.
Вот почему в ту среду в зале горел свет. Сватья сидела на диване, держала кружку и щурилась. Я поставила у дивана свои запасные валенки с калошами. Рыночные. В них я стою за прилавком в любой мороз.
– Я в этом не пойду, – сказала Нонна. – Я не доярка.
Она достала свои сапоги. Тёмно-вишнёвые, на меху, с узким голенищем и каблуком в четыре пальца. Нонна их берегла и протирала рукавом. Протёрла и сейчас, потом застегнула.
Спорить я не стала. До рынка было сорок минут дороги, а печка в моём фургончике дула еле-еле.
***
Выехали мы затемно. Фургончик у меня старый, в кабине два места, сзади ящики с сыром. Лобовое стекло у края так и не оттаяло, по нему шла белая кайма инея. Печка сипела и гнала воздух чуть тёплый.
Нонна молчала всю дорогу. Такого я за ней ещё не помнила. Я вела машину и думала: ну хоть дорогой помолчим, и то хорошо.
На рынке я сначала пошла в лабораторию. У нас так положено: пробу взяли, бирку дали, а справка из ветстанции у меня в телефоне. Нонна ходила за мной и всё разглядывала. Лаборантка спросила:
– Помощницу взяли, Таня?
– Сватью, – ответила я.
Нонна кивнула лаборантке с важным видом, и мне стало смешно.
Молочный павильон у нас не топится. На градуснике у входа было минус двадцать. Мой прилавок стоит у самых ворот, там дует. Я разложила сыр: косички отдельно, молодой отдельно, с пажитником сбоку на доске. Нонна стояла рядом в своих вишнёвых сапогах и смотрела на мои руки. Потом сказала:
– Так. Нож дай.
Я дала. И тут сватья развернулась.
– Сыр! Свой, деревенский! Попробуйте, женщина, не стесняйтесь! Да вы не мимо, вы сюда!
Голос у неё был такой, что люди оборачивались с другого конца павильона. Она резала пробу тонко, совала на кончике ножа, хвалила мой сыр, тот самый, который дома называла кислятиной. Сдачу отсчитывала быстрее меня. Мужчина в ушанке хотел одну косичку, а ушёл с двумя и с куском молодого. Женщина с санками спросила, не горчит ли пажитник, и Нонна ей так рассказала про пажитник, что та взяла три куска.
Подошла и моя постоянная покупательница, женщина из аптеки напротив рынка. Она берёт у меня молодой сыр каждую среду, сколько я торгую. Посмотрела на Нонну, потом на меня.
– Таня, это кто у тебя такая бойкая?
– Сватья, – сказала я.
– Сватья, а не «такая», – ответила Нонна и отрезала ей пробу косички. – Берите, женщина, пока я тут стою. Завтра меня тут, может, и не будет.
Покупательница засмеялась и взяла косичку, хотя косичку она никогда не брала.
Я только успевала подкладывать на прилавок новые головки. Неужели она и правда к десяти распродаст?
К десяти не распродала. Но к одиннадцати на прилавке осталось почти пусто, и я стала собирать ящики. Такого у меня в мороз ещё не было.
– Рука у тебя лёгкая, Нонна, – сказала я честно.
Она засияла. У неё даже щёки порозовели, хотя, может, это от мороза.
– А ты думала.
Только сапоги. К десяти она начала переминаться с ноги на ногу. А к одиннадцати стояла то на одной ноге, то на другой, и губы у неё стали синеватые. Но она не жаловалась. Я тоже помалкивала. Мои валенки остались у дивана, и предлагать их второй раз я не собиралась.
Один раз я всё-таки спросила, как ноги.
– Нормально ноги, – сказала она и отвернулась к покупателю.
А я посмотрела на её сапоги и подумала: сколько она ещё так простоит? И сколько простоит в пятницу, если я её снова подниму?
На обратном пути Нонна задремала. Печка дула ей в колени, и она спала, свесив голову на грудь, до самого дома.
А вечером за ужином сватья бодрилась.
– Так. Я, Таня, с тобой до лета торговать буду. Мы с тобой весь рынок возьмём.
Виталик посмотрел на меня. Я опустила глаза в тарелку.
– Мам, вы что, подружились? – спросил он.
– Мы торговали, – сказала я.
Неужели я сама себе беду придумала? Теперь она не только кухней будет командовать, но и рынком. До лета. Я уже представляла себе: она стоит за моим прилавком и учит меня резать сыр, а дома варит свои супы на всех конфорках разом.
Тут у Нонны зазвонил телефон. Она глянула на экран и сбросила, даже не взяв в руки. Буркнула, что это соседка, опять про кур.
А в восемь вечера она уже спала на диване. Одетая, поверх одеяла. Арина накрыла её пледом, а я стояла посреди своей кухни, и у плиты никого не было.
И подумала: вот, значит, сколько надо, чтобы кухня стала моей. Один рыночный день. А я молчала и терпела.
В четверг рынка у меня нет. Нонна проспала до десяти, а с вечера она ничего «на завтра» не поставила, не до того ей было. Плита утром стояла пустая.
Я встала как обычно, подоила, а потом пошла на веранду и взяла свою кастрюлю. Внесла её в кухню и поставила на газ. Я варила сыр на своей плите, и мизинец снова чуял молоко. Газ горел ровно, молоко грелось быстро, и мне не надо было бегать с веранды в кухню и обратно. Я уже и забыла, что значит своя плита. Арина вышла с Дёмой, села на табуретку у окна и спросила, можно ли им посмотреть: Дёма любит, когда что-то блестит. Я кивнула.
Я резала сгусток длинным ножом, сыворотка отходила, а Дёма таращился на кастрюлю и пускал пузыри. Арина улыбалась. Нонна спала за стеной и ни разу не вышла.
Вечером, когда сыр ушёл под пресс, я вымыла кастрюлю и унесла её обратно на веранду.
– Мам, зачем? – спросил Виталик. Он как раз собирался на ночную смену.
– Пусть сама скажет, – ответила я.
Он так ничего и не понял. А я знала: если я сама займу плиту, она займёт её обратно. Кухню мне должна была отдать она.
В пятницу я снова щёлкнула выключателем. Кружка на табуретке, пар над ней.
– Опять? – спросила Нонна из-под одеяла.
– Рыночный день.
Она долго сидела на краю дивана. Смотрела на свои вишнёвые сапоги у двери и на мои валенки у дивана. Потом встала, взяла валенки и молча надела. Сапоги так и остались у двери.
Я отвернулась, чтобы она не видела моего лица.
В пятницу она торговала в валенках. Стояла на обеих ногах, не переминалась и покрикивала на весь павильон про свежий сыр. Только в машине на обратном пути сказала одно:
– Валенки у тебя хорошие. Калоши сама клеила?
– Сама.
И всё. Больше она про валенки не говорила, а я не спрашивала.
***
В субботу Нонна встала, едва в зале зажёгся свет. Кружку выпила сидя, валенки надела сама и вышла к машине раньше меня. Всю дорогу она дремала, привалившись к дверце, и проснулась, только когда я заглушила мотор.
Рынок открывается рано, но в павильоне ещё было темно. Горел один фонарь над входом, и под ним мы с Нонной раскладывали ящики. Покупателей не было. Я налила из термоса чаю в крышку и протянула ей.
Нонна взяла крышку двумя руками. Варежки она сунула в карман, и пальцы у неё были красные от холода. Она пила маленькими глотками и смотрела на тёмный проход между прилавками.
– У меня дома сейчас тоже темно, – сказала она вдруг. Без своего «Так». – Встанешь, а слова сказать некому. Куры одни.
Помолчала.
– А тут шумно.
Я не знала, что ответить. Стояла с термосом в руках.
Я ведь видела в ней только командиршу. Заведующую, которая заняла мою кухню, выставила мою кастрюлю на мороз, загубила мне варку. А тут передо мной стояла пожилая баба, одна, без мужа, как и я. Только у меня Виталик с Ариной и Дёма за стенкой, а у неё куры и котёл на самом малом. Я отвела глаза. Стыдно мне стало за эти мои подъёмы затемно.
Может, хватит? Пусть завтра спит. Скажу, что одна управлюсь.
А Нонна вдруг отдала мне крышку и выпрямилась.
– Так. Ты чего встала? Раскладывай, вон уже идут.
И правда, по проходу шла первая женщина с сумкой на колёсиках. Нонна шагнула к ней навстречу, и голос у неё снова стал раздаточный, на весь павильон. Она торговала не хуже, чем в среду, а то и лучше, потому что теперь ноги у неё были в тепле.
Я раскладывала косички и думала. Нонна ведь ни разу не пожаловалась. Ни на холод, ни на подъём. Значит, держится она сама, и жалость моя ей не нужна. А кухня у меня наконец свободная, хоть по рыночным дням.
До воскресенья, решила я. А там как сама.
В полдень, когда народ схлынул, Нонна села на пустой ящик и попросила хлеба. Я отрезала ей горбушку и кусок молодого сыра. Она жевала, глядя в проход, и вдруг сказала:
– Так. А сыр-то у тебя не кислый. Это я дома так, для порядку.
– Я знаю, – ответила я.
Она хмыкнула и доела всё до крошки.
Вечером в субботу Нонна заснула прямо за столом. Сидела над тарелкой с картошкой, держала ложку и вдруг клюнула носом. Виталик осторожно вынул у неё ложку из пальцев и положил на стол. Арина принесла плед и накрыла мать прямо на стуле.
Я мыла кастрюли на своей кухне. Никто мне ничего не говорил, не командовал. Виталик подошёл ко мне с полотенцем, стал вытирать, чего с ним отродясь не бывало, и сказал вполголоса:
– Мам, ты её совсем загоняешь.
– Она сама вызвалась, – ответила я. – Захочет, скажет. Язык у неё есть.
Он повесил полотенце на крючок и ушёл. Вода текла из крана, Дёма гулил в комнате у молодых.
В воскресенье опять свет в зале, кружка, табуретка, валенки. Нонна встала без единого слова. Воскресенье мы отстояли. Распродали всё к полудню, и на обратном пути Нонна сказала, глядя в окно:
– Завтра я сплю до обеда. И ты меня не трогай.
– Завтра не рыночный, – ответила я. – Спи.
А вечером, когда мы сели ужинать, у Нонны зазвонил телефон. Громкость у неё всегда выкручена до упора, ещё со столовой, чтоб через мойку слышать. На этот раз она не сбросила, а взяла трубку.
Голос соседки было слышно на всю кухню.
– Нонна, я больше не могу. У меня свои куры, свой дом, свой мужик. А я к твоим два раза в день бегаю. Забирай своих кур.
Нонна не отвечала. За столом все притихли. Арина держала Дёму и смотрела на мать. Виталик перестал жевать.
– Так, – сказала Нонна. И опять помолчала. – Всё. Еду. В среду.
Она положила телефон на стол экраном вниз. Обвела нас глазами.
– Куры у меня. Чуть не забыла.
Виталик поднял глаза на меня и потёр затылок.
Я сидела и ела свою картошку. Если бы я хоть улыбнулась, она бы осталась до лета назло.
Ночью я долго не спала. Через стенку было слышно, что Нонна тоже не спит: диван под ней поскрипывал, она ворочалась, один раз встала и попила воды на кухне. Я лежала и думала: а вдруг утром передумает? Скажет, что соседка подождёт, и опять сбросит звонок? Но в понедельник, едва проснувшись, она первым делом позвонила на автостанцию и спросила про автобус до областного центра.
***
В понедельник днём я вернулась из сарая. Открыла дверь в кухню и остановилась.
Нонна, наклонив голову в двери веранды, вносила мою кастрюлю. Несла её перед собой на вытянутых руках, кран внизу поблёскивал. Она прошла мимо меня, поставила кастрюлю на плиту, на большую конфорку, и сдвинула свою сковородку на край.
– Так. Забирай свою кухню. Я сдала.
– Приняла, – сказала я.
Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Коротко, обе разом.
Виталик в тот день был дома после ночной смены. Он стоял в дверях зала, в одних носках, и смотрел на кастрюлю на плите. Потом на меня.
Нонна ушла в зал собирать сумку. Арина сидела у колыбельки и тихонько качала её ногой. Она позвала меня к себе и сказала тихо, чтобы за стенкой не слышали:
– Спасибо, мама Таня. Я б ей сама никогда не сказала. Она и дома так. Всю жизнь.
Вот уж чего я не ждала. Я думала, она обидится за мать, а она меня благодарила. Я погладила её по плечу. Что тут ответишь?
Виталик так и стоял в дверях. Когда Арина унесла Дёму в комнату, он подошёл ко мне.
– Мам. Ты страшный человек.
– Я не страшная, – сказала я. – Я рыночная.
Он фыркнул и пошёл спать.
За ужином в понедельник Виталик сказал, что сам отвезёт тёщу на автостанцию, отпросится со смены.
– Не надо, – ответила Нонна. – Таня отвезёт. Ей по пути, у неё среда рыночная.
Виталик посмотрел на меня, я пожала плечами. По пути так по пути.
Весь понедельник и вторник Нонна собирала вещи. Перебрала всё, что привезла и что накупила здесь. Дёме оставила на комоде носки своей вязки. Плиту не трогала, к кастрюле не подходила. Только раз спросила, можно ли сварить Арине суп на завтра, и я сказала: вари. Она сварила на одной конфорке, на маленькой.
Вечером во вторник она позвала Арину на кухню и долго учила её варить суп сразу на завтра, чтобы не стоять у плиты каждое утро. Говорила она своим раздаточным голосом, но тихо, чтобы Дёму не разбудить.
– С вечера поставила, утром разогрела. И спи, пока он спит. И Таню по утрам не трогай, у неё работа.
– Поняла, мам.
Я сидела в зале и делала вид, что смотрю телевизор. И это сказала Нонна? Та самая, что ноябрьским утром вынесла мою кастрюлю на мороз?
В среду я вышла из своей спальни в зал затемно, ещё до дойки, и сразу увидела, что диван сложен. Плед лежал на нём аккуратным квадратом. Я прошла на кухню, а там уже горел свет. Нонна сидела за столом одетая, в пальто, сумка стояла у двери. На столе были две кружки чая, налитые ею.
– Садись, пей. Автобус в семь.
Я села. Чай был горячий и сладкий, сватья мне сахару положила, хотя я пью без сахара. Говорить я ей этого не стала.
Потом я пошла в сарай доить. Шла я своим шагом, широко, ставя ногу сразу на всю ступню и чуть подавшись плечами вперёд. Так ходят по обледенелому двору с полными вёдрами, другой походки у меня давно нет. Когда я вернулась, Нонна уже вымыла обе кружки и ждала у двери с сумкой. Из комнаты молодых вышла Арина в халате, с Дёмой на руках, сонная, карандаш в узле торчал набок. Нонна взяла внука, подержала, понюхала его макушку и отдала обратно.
– Носки на комоде. Как вырастет из этих, свяжу новые, пришлю.
Арина кивнула и прижала Дёму к себе.
Виталик был на смене, с ним Нонна попрощалась ещё с вечера.
Выехали мы рано. Нонна сидела в моих валенках, а свои вишнёвые сапоги везла в пакете на коленях. Печка сипела по-прежнему, по стеклу шла белая кайма. Ноги у Нонны в этот раз не мёрзли, и она всю дорогу разговаривала. Про кур, про соседку, про то, что котёл у неё, наверное, совсем остыл. Про то, что дома первым делом вымоет окна, а в курятнике поменяет солому. Я слушала и кивала. Мне было с ней легко, и это было странно. Уже на въезде в райцентр она замолчала, а потом сказала:
– Таня. Валенки отдашь? Мне на рынок. У нас по субботам базар. Я свои яйца всю жизнь соседкам за так раздавала, а их ведь люди купят. Сама буду стоять.
– Бери, – сказала я.
Она кивнула и больше про это ничего не сказала.
На автостанции было темно и морозно. Под навесом горела лампа, автобус до областного центра уже стоял с открытой дверью, водитель сидел в кабине. Нонна села на лавку, стянула мои валенки и надела свои вишнёвые сапоги. Протёрла их рукавом. Я достала из ящика в кузове бечёвку, и она связала валенки за голенища и повесила их на руку.
Мы постояли у автобуса. Народу было мало, двое мужчин с сумками и старушка с котом в корзине.
– Так, – сказала Нонна и посмотрела на меня сверху вниз. – Хваткая ты, Таня. Я ж на второй день поняла, зачем ты меня в пять поднимаешь. А ездила. Интересно было.
Вот тут я растерялась. Значит, она всё поняла ещё в пятницу, когда молча надела мои валенки. Поняла и ездила. И ни разу виду не подала. А я-то думала, что это я её перехитрила.
– Летом приезжай, Нонна, – сказала я. – На неделю. Разбужу сама.
Нонна захохотала так, что водитель высунулся из кабины посмотреть, что случилось.
– Знаю я твою неделю, сватья, – сказала она сквозь смех и полезла в автобус валенками вперёд.
Я дождалась, пока автобус выедет с площадки и свернёт на трассу. Потом села в свой фургончик и поехала на рынок, он там рядом. В лабораторию я успела первой, пробу взяли, бирку дали. Я встала у своих ворот и разложила сыр одна, как раньше.
