Лариса протянула фартук раньше, чем Наташа успела расстегнуть второй сапог. Фартук был клетчатый, с выцветшим петухом на кармане, и болтался у нее на пальце, пока она другой рукой застегивала пальто.
– Надевай, Наташенька, у нас аврал, – бодро сказала Лариса и поправила перед зеркалом воротник. – Мясо в духовке, но оно еще сырое, салаты не резаны, а к трем придут Колесниковы. Я в парикмахерскую, у меня мастер на половину первого, а вечером девочки собираются в кафе на Садовой. Картошку почисть сразу, она в ведре под раковиной.
Наташа так и застыла в одном сапоге, держась рукой за вешалку. Миша уже повесил куртку и ушел в комнату, откуда Виктор Андреевич кричал ему про какой-то матч и про то, что судью надо гнать в шею. Свекор на секунду высунулся в коридор, сказал невестке привет, глянул на фартук в руке жены и сразу же исчез обратно, плотно прикрыв за собой дверь.
– Лариса Петровна, мы вообще-то в гости приехали, – Наташа стянула наконец сапог и поставила его ровно рядом с Мишиными ботинками. – Нас Виктор Андреевич на обед звал, а не на смену.
– Ой, ну началось, – Лариса закатила глаза так, что стали видны свежие стрелки на веках. – В нормальных семьях молодые старшим помогают, это даже не обсуждается. Вы с Мишей что для отца сделали хоть раз? Ремонт? Дачу? Хоть бы шторы повесили, я одна по стремянке скакала!
– Мы на прошлой неделе ему лекарства через весь город возили.
– Лекарства! – Лариса всплеснула руками, и фартук взлетел, как флажок. – Лекарства она возила, подвиг какой! Я тут с ним каждый день, между прочим, и давление меряю, и супы варю, и выслушиваю про его спину!
Наташа повысила голос и позвала мужа. Миша вышел, дожевывая кусок колбасы, которым его угостил отец, посмотрел на мачеху, потом на жену, и лицо у него сделалось просительное и виноватое, каким бывало всегда, когда в доме отца кто-то начинал спорить.
– Наташ, ну не начинай, а? – зашептал он, наклонившись к ее уху. – Папа с утра нервный, давление скачет. Помоги пока, тебе трудно, что ли? Полчаса делов.
– Полчаса? Миша, там мясо сырое!
Миша ничего не ответил. Он забрал фартук у Ларисы и сам вложил его жене в руки, аккуратно, как передают ребенка. Лариса улыбнулась, сказала, что сын у Вити золотой, и вышла, оставив в прихожей облако сладких духов и Наташу с клетчатой тряпкой в кулаке.
Свеклу Наташа терла с таким остервенением, что красные брызги попали на плитку над раковиной и на рукав ее новой блузки. Огурцы она резала быстро и зло, и на третьем огурце полоснула ножом по пальцу. Из комнаты в этот момент донесся хохот, мужчины чокались за чей-то гол, и никто не пришел спросить, почему на кухне так тихо. Наташа замотала палец салфеткой и дочистила картошку одной рукой.
Лариса вернулась без десяти три, с высокой прической и запахом лака. Она зачерпнула ложкой оливье прямо из миски, пожевала и сказала, что соли маловато. Колесниковым, которые пришли с тортом и бутылкой коньяка, Лариса за столом рассказывала, что встала в шесть утра и все это время не отходила от плиты. Наташа сидела напротив с заклеенным пластырем пальцем и смотрела на мужа, но Миша накладывал себе мясо и хвалил его так, будто впервые в жизни ел свинину.
Через месяц Наташа уже знала, что ни один приезд к свекру не обходится без поручений. В следующую субботу Лариса встретила их с ведром и пачкой газет для стекол, через неделю Наташа гладила льняные скатерти, которые никто не доставал со времен покойной Мишиной матери. Потом пошли сообщения в мессенджере, легкие и ласковые, с сердечками и одинаковым началом: Натусь, захвати по дороге. Захватить нужно было то заказ из рыбного, то ведро хризантем для крыльца, то шесть килограммов муки, потому что Лариса задумала пироги.
Окна Наташа мыла, стоя на подоконнике в чужих тапках, и через стекло видела весь двор. Миша с отцом возились у мангала, пили пиво из горлышка, и Миша что-то рассказывал, размахивая шампуром. Виктор Андреевич проходил под окном, поднял голову, сказал, чтобы она там аккуратнее, а то свалится, и пошел дальше к гаражу с таким видом, будто в доме ничего особенного не происходило.
Деньги за покупки Лариса не возвращала ни разу. Наташа была бухгалтером пятнадцать лет и чеки по привычке складывала в отдельный кармашек кошелька. В конце месяца она сложила их на коленке в машине, посчитала и молча протянула мужу.
– Одиннадцать тысяч триста, – сказала она. – Это только рыба, мука и цветы.
– Ты что, с отцом считаться будешь? – Миша даже не взял бумажки, только покосился на них и включил поворотник. – Наташ, это же семья, некрасиво как-то.
– Твоего отца я ни разу не видела в рыбном. Я видела там только свою карту.
Миша сделал радио погромче, и до дома они больше не разговаривали.
На день рождения Ларисы Наташа запекала утку с яблоками, потому что Лариса за неделю написала ей, что утка у нее всегда получается сухая, а у Наташи, говорят, золотые руки. Гостей набралось человек двенадцать, в основном подруги именинницы, громкие, нарядные, с одинаковыми бокалами в руках. Наташа вынесла утку на большом блюде, и Лариса тут же поднялась, обняла ее за плечи и развернула лицом к столу.
– Девочки, знакомьтесь, это моя Наташа, – объявила она торжественно. – Мне с ней так повезло, вы не представляете! И наготовит, и уберет, и в магазин сбегает, золото, а не невестка!
Подруги зааплодировали, кто-то крикнул браво. Эльвира, крупная женщина в блестящей кофте, отставила бокал и прищурилась.
– Ларис, а сколько ты ей платишь за такое удовольствие? Я своей домработнице пятнадцать в месяц даю, и та еще нос воротит.
За столом засмеялись. Лариса махнула рукой, звякнув браслетами.
– Эля, ну какие деньги, мы же семья! В семье деньги не главное!
Громче всех смеялся Миша. Он сидел рядом с отцом, раскрасневшийся, поднял рюмку и сказал, что за такую тещу, то есть мачеху, то есть за Ларису Петровну, надо выпить стоя. Виктор Андреевич выпил, глядя в тарелку.
Наташа поставила блюдо на стол так резко, что утка съехала на край и с нее капнул жир на скатерть, ту самую, льняную, выглаженную ее руками.
– Зато чеки у меня все сохранены, Эльвира, – сказала она в общей тишине. – Если интересно, могу показать, сколько я в этот дом за полгода вложила.
Эльвира хмыкнула, Лариса перестала улыбаться и начала с усилием резать утку. Миша наклонился через стол и прошипел, чтобы жена не позорила его, это же шутка, неужели нельзя посмеяться вместе со всеми. Наташа досидела до торта, потом молча вымыла всю посуду, потому что больше ее мыть было некому.
В машине она молчала до первого светофора, а потом сорвалась.
– Ты ржал! – она ударила ладонью по бардачку так, что открылась крышка и оттуда посыпались квитанции за парковку. – Ты сидел и ржал, Миша! Меня при двенадцати бабах назвали бесплатной прислугой, а ты рюмку поднимал!
– Да это ж бабские приколы, чего ты завелась-то? – Миша вцепился в руль и смотрел только на дорогу. – Эля вообще всегда такая, ее никто всерьез не слушает.
– А тебя кто-нибудь всерьез слушает? Ты хоть раз своему отцу слово поперек сказал?!
Он нажал на газ так, что Наташу вдавило в сиденье, и сквозь зубы сказал, что с ней невозможно разговаривать, когда она такая. Наташа отвернулась к окну и собирала с пола квитанции до самого дома, потому что руки нужно было хоть чем-то занять.
***
В пятницу вечером Наташа складывала в спортивную сумку полотенце, купальник и резиновые тапочки. Банный комплекс за городом они с Олей забронировали еще в сентябре, на целый день, с массажем и обедом, и Наташа ждала эту субботу три недели, как в детстве ждала Новый год. Телефон зазвонил, когда она искала по ящикам шапочку для бассейна.
– Наташенька, привет, золотая! – голос у Ларисы был сладкий и деловой одновременно. – Слушай, завтра ко мне сестра приезжает с мужем и племянники, пятеро человек. Ты приезжай к десяти, ладно? Горячее на тебе, я уже утку купила, раз у тебя так хорошо получается.
– Лариса Петровна, у меня завтра свои планы, – Наташа выпрямилась с шапочкой в руке. – Я не приеду.
– Какие еще планы? – в трубке на секунду стало тихо. – Наташ, это же родня, люди из Рязани едут.
– Ваша родня, Лариса Петровна. Я завтра целый день отдыхаю, и стоять у плиты в свой выходной не собираюсь.
Лариса помолчала, потом протянула ну-ну и положила трубку, даже не попрощавшись. Наташа бросила телефон на кровать и пошла на кухню ставить ужин, но успела только достать сковородку, как в прихожей зазвонил Мишин мобильный.
Она слышала из коридора, как муж говорил да, пап, понял, пап, потом да, Ларис, конечно, разберусь. Голос у него с каждой фразой становился все тише и покорнее, а потом он долго молчал и только мычал в трубку. На кухню Миша вошел с телефоном в руке и с таким лицом, с каким приходят сообщать о чужой смерти.
– Ты зачем Ларисе нахамила? – спросил он с порога.
– Я сказала, что у меня планы. Это хамство?
– Наташа, ну ты должна войти в положение! – Миша положил телефон на стол и уперся в него обеими руками. – Отец впервые за пять лет нормально живет, у него в доме женщина, гости, жизнь какая-то! Ты хочешь, чтобы он опять один сидел перед телевизором, как после мамы?
– При чем тут твой отец вообще? Я про утку разговариваю, Миша!
Он вышел из кухни, и через минуту вернулся с ее спортивной сумкой. Расстегнул молнию, вытащил двумя пальцами купальник и потряс им в воздухе.
– Это твои планы? Баня с Олькой? Вот это важнее, чем мой отец?
Наташа вырвала купальник у него из рук так, что треснула лямка.
– Положи на место! Ты не имеешь права в моих вещах копаться!
– А ты не имеешь права моей семье в лицо плевать! – заорал Миша и швырнул сумку на табуретку. – Я уже сказал Ларисе, что ты будешь к десяти!
Наташа стояла посреди кухни с порванным купальником в одной руке и пустой сковородкой в другой, а Миша смотрел на нее и ждал, что она, как всегда, сейчас кивнет.
***
Наташа положила купальник на подоконник, сковородку поставила на плиту и выключила под ней газ, хотя так и не успела его толком разжечь. Миша все еще стоял, упершись руками в стол, и тяжело дышал, как после пробежки по лестнице.
– Хорошо, – сказала она и повернулась к нему. – Тогда ответь мне на один вопрос. Ты хоть раз предложил своему отцу самому помочь своей жене? Хоть раз сказал ему, папа, почисти картошку, Лариса устала?
– При чем тут папа? У него спина!
– У него спина, когда надо резать салаты, а когда шашлык жарить, у него спина прекрасная. – Наташа подошла ближе. – Или Ларисе ты хоть раз сказал, что можно нанять человека? Эльвира вон своей пятнадцать тысяч платит, Лариса за одну стрижку половину отдает.
Миша оттолкнулся от стола и прошелся по кухне от холодильника к окну и обратно, задевая плечом дверцу шкафчика.
– Ты вообще себя слышишь? – он ткнул в ее сторону пальцем. – Ты слишком много о себе думаешь, Наташа! Лариса пожилая женщина, ей нужна поддержка, а ты ей в лицо про домработниц!
– Пожилая? – Наташа даже засмеялась, коротко и зло. – Ей пятьдесят шесть, Миша! Она работает администратором в стоматологии на полную ставку, она по пятницам с подругами в кафе сидит, она в прошлом месяце в Кисловодск одна летала! Она прекрасно со всем справляется, когда это касается ее прически, ее подруг и ее Кисловодска! А как утка, так сразу пожилая!
– Ты считаешь ее поездки? Ты что, следишь за ней?
– Она сама фотографии в семейный чат кидает, каждый день по двадцать штук!
Миша схватил со стола телефон, сунул его в карман и сказал, что отец сто раз прав, что Наташа с первого дня Ларису невзлюбила. Потом он ушел в комнату, включил телевизор на полную громкость и до ночи смотрел какой-то сериал про спецназ, который никогда раньше не смотрел.
Наташа достала из шкафа шапочку для бассейна, повертела ее в руках и набрала Олю. Подруга ответила сразу, по голосу было слышно, что она тоже собирает сумку.
– Оль, я завтра не смогу, – сказала Наташа и прижала лоб к холодному стеклу кухонного шкафа. – Миша обещал отцу веранду доделать, мне придется поехать.
– Опять Лариса? – Оля помолчала. – Наташ, ты же три недели этот день ждала.
– Я поеду, но готовить там не буду. Посижу, чаю попью, посмотрю, как они веранду красят.
– Ага, – сказала Оля. – Ну позвони мне потом, расскажешь, сколько ты там просидела с чаем.
К дому Виктора Андреевича они подъехали в начале одиннадцатого. Миша всю дорогу молчал, а у ворот вдруг повеселел, достал из багажника ящик с инструментами и пошел к веранде, насвистывая. Лариса открыла дверь в халате с бигуди под косынкой и сразу сунула Наташе в руки тетрадный листок, исписанный крупным круглым почерком.
– Значит, так, золотая, – сказала она, будто вчерашнего разговора не было. – Утка уже размораживается, яблоки в пакете, их почистить и нарезать дольками. Два салата, оливье и с крабовыми палочками, Сережа его любит. Холодец я вчера сама поставила, его только разложить. А после обеда пройдешься по всему дому с пылесосом, и второй этаж тоже, там Сережа с Галей ночевать будут. В ванной зеркало протри, оно в разводах.
Наташа посмотрела на листок, где под пунктом шесть было приписано помыть крыльцо, и положила его на тумбочку в прихожей.
– Лариса Петровна, я вам вчера все сказала. Я ничего этого делать не буду.
– То есть как не будешь? – Лариса развязала косынку, и одна бигуди упала на пол и покатилась под вешалку. – Ты приехала в мой дом и будешь сидеть, пока я одна корячусь?
– Я приехала к Мишиному отцу. Если надо, могу сходить с вами в магазин, но это я сама так решаю, а вашего списка у меня нет.
В прихожую вышел Виктор Андреевич с дрелью в руке. Он открыл было рот, посмотрел на жену, посмотрел на невестку и сделал вид, что ищет в кармане сверло. Миша возник у него за спиной, в старой отцовской куртке, перепачканной краской.
– Вот! – Лариса развернулась к ним и показала на Наташу обеими руками, как показывают на разбитую машину. – Витя, ты полюбуйся! Неблагодарная, вот она кто! Мы ее в семью приняли, я к ней со всей душой, а она мне листочки на тумбочку швыряет!
– Ларис, ну не кипятись, – тихо сказал Виктор Андреевич и шагнул обратно в комнату.
– Нет уж, пусть послушает! – Лариса подхватила с пола бигуди и затрясла ею в воздухе. – Миша мог бы найти женщину попроще, которая уважала бы его семью! А эта бухгалтерша чеки собирает, перед моими подругами меня позорит, утку она мне жалеет! Да кто ты такая вообще в этом доме?!
Наташа повернулась к мужу. Миша стоял в двух шагах, держа в руке малярную кисть, с которой капало на линолеум, и смотрел на жену так, будто это она кричала на всю прихожую.
– Наташ, замолчи, – сказал он сквозь зубы. – Просто замолчи, слышишь? Не устраивай сцену, люди сейчас приедут.
Наташа впервые за все эти месяцы закричала в этом доме, и голос у нее сорвался на первом же слове.
– Я замолчу?! Я полгода молчала, Миша! Полгода я тут окна мыла, скатерти гладила, рыбу вашу таскала через весь город на своей карте! – она развернулась к Ларисе. – А вы, Лариса Петровна, запомните раз и навсегда. Я вам ничего не должна! Я не обязана обслуживать вашу сестру, ваших подруг и вашу утку только потому, что вышла замуж за Мишу! Хотите помощницу, платите ей пятнадцать тысяч, как Эльвира!
Лариса побагровела, открыла рот, но ничего не сказала, и только бигуди хрустнула у нее в кулаке. Наташа повернулась к мужу и подошла к нему вплотную, так что почувствовала запах растворителя от его куртки.
– Я вышла замуж за тебя, а не нанималась в прислуги новой жене твоего отца, – сказала она уже тише, глядя ему прямо в глаза.
Она сорвала с вешалки свою сумку. Миша схватил ее за рукав, кисть упала на пол и оставила на линолеуме белую полосу.
– Ты куда собралась? Ты вообще соображаешь, что делаешь? – он дернул ее к себе. – Это мой отец! Ты хоть какое-то уважение к старшим имеешь?!
– Пусти.
– Наташа, если ты сейчас уйдешь…
– Пусти, я сказала!
Она вырвала руку, сунула ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышла на крыльцо. Дверь она захлопнула с такой силой, что в прихожей что-то упало с полки и загремело по полу. У калитки как раз парковалась серая машина, из нее выбиралась полная женщина с тортом в руках, наверное, та самая Галя из Рязани. Наташа придержала ей калитку, вежливо сказала здравствуйте и пошла по улице к остановке, на ходу заталкивая шнурки внутрь ботинок.
На остановке она позвонила Оле и спросила, не поздно ли еще в баню. Оля сказала, что их время уже ушло, но вечерний сеанс в шесть свободен, и что она заедет за ней сама, потому что по голосу слышно, что за рулем Наташе сейчас лучше не сидеть.
Миша вернулся домой в двенадцатом часу ночи. Наташа сидела на кухне с мокрыми после бани волосами и разбирала квитанции за коммуналку, раскладывая их по месяцам. Он не стал разуваться, прошел в ботинках прямо по чистому полу и встал у стола.
– Отец со мной не разговаривает, – сказал он хрипло. – Вообще. Я ему веранду докрасил, а он даже спасибо не сказал. Лариса весь вечер ревела, Галя на нее капли капала. Тетка Сергея меня спросила, что у нас в семье происходит, а я стоял, как дурак, и не знал, что ответить.
– Скажи, что ничего не происходит, – Наташа положила квитанцию за сентябрь поверх августовской. – Ты же это хорошо умеешь.
– Наташа, ты должна извиниться перед Ларисой. – Миша сел напротив и сцепил пальцы на столе. – Завтра же. Позвонишь ей и скажешь, что погорячилась. Иначе отец так и будет молчать, ты его не знаешь, он может год не звонить.
Наташа отложила квитанции, сняла с волос полотенце и повесила его на спинку стула.
– Извиняться я не буду, – сказала она ровно. – Слушай меня внимательно, Миша, я один раз скажу. Я готова к твоему отцу ездить, на дни рождения, на Новый год, просто так. Если Ларисе станет плохо, я приеду и помогу, и пирог испеку, если сама захочу. Но списков на тумбочке больше не будет, Натусь, захвати по дороге тоже больше не будет. Я ей не невестка на побегушках, и тебе не служба доставки.
– А если отец скажет, чтобы мы вообще не приезжали?
– Значит, будешь ездить один, – Наташа пожала плечами. – Ты взрослый мужчина, тридцать восемь лет. Сам решишь, на чьей ты стороне.
Миша долго смотрел на нее, потом наклонился и начал развязывать ботинки, медленно, узел за узлом, хотя раньше всегда стаскивал их, наступая на задник. Он снял один, подержал его в руке и спросил, не поднимая головы:
– И что, ты прям так и будешь теперь?
– Да.
Он поставил ботинок на пол, встал и ушел в ванную. Наташа слышала, как долго лилась вода, и как он потом прошел в комнату, не включая света.
Всю неделю они разговаривали о счетах, о том, что кончился стиральный порошок, и о том, что у соседей снизу опять ремонт. Отец Мише так и не позвонил, Лариса удалила Наташу из семейного чата в среду, около полуночи. Миша заметил это первым, долго смотрел в телефон, потом показал ей экран и спросил, видела ли она. Наташа сказала, что видела, и пошла гладить себе блузку на понедельник.
В субботу утром Наташа застегивала в прихожей куртку, рядом стояла та самая спортивная сумка с новым купальником, купленным в четверг. Миша вышел из комнаты в футболке, и в этот момент у него в руке зазвонил телефон. На экране было написано Лариса, и Миша смотрел на него, как на чужую вещь, которую ему сунули в руку на улице.
– Наверное, меню на воскресенье обсудить хочет, – сказала Наташа и закинула сумку на плечо. – Я к Оле до вечера, ужин в холодильнике, разогреешь.
Она вышла и закрыла за собой дверь, без стука, на один оборот ключа. Телефон за дверью все звонил, и Наташа пошла вниз по лестнице, не дожидаясь, ответит он или нет.
