Лариса как раз заканчивала белить печную трубу, когда у соседки за забором залаяла собака, а в кармане фартука зажужжал телефон. Она вытерла пальцы о тряпку, глянула на экран и положила телефон на ступеньку крыльца, не ответив.
Звонил Виктор. Третий раз за утро.
Известка подсыхала на кирпиче неровными пятнами, и пахло от неё мокрым мелом и почему-то детством. Внизу, за выгоревшей травой и рыжими камнями, шумело море. В Песчаном оно шумело всегда, даже в штиль, будто кто-то за стеной перебирал гравий.
Телефон зажужжал снова. Лариса спустилась с табуретки, придерживая левое колено ладонью, как делала последние годы перед каждой ступенькой.
– Да, Витя.
– Ларочка, ты только не волнуйся, – голос мужа звучал так, словно он говорил из шкафа. – Мы уже в автобусе.
– Кто мы?
В трубке зашуршало, потом кто-то громко сказал «Сумку держи», и связь оборвалась.
Лариса постояла посреди двора. Курица Агафьи Тихоновны пролезла под штакетником и деловито клевала что-то у бочки с водой. На гвозде у двери висел ключ на латунной бирке, старый, тяжёлый, с выбитыми буквами «Лара». Дядя Платон выбил их сам, когда ей было семь лет и её привезли сюда на всё лето.
Кого это «мы» везёт рейсовый автобус из Калуги?
Она знала ответ. Просто не хотела его слышать.
Дом, который ей оставили
Дом достался Ларисе четыре года назад. Дядя Платон, мамин старший брат, прожил в Песчаном почти всю жизнь, ловил бычков, чинил лодки соседям и никогда не женился. Своих детей у него не было. Когда нотариус в районном центре прочитал завещание, Виктор присвистнул.
– Ну надо же. А я думал, он про тебя и не помнит.
Дядя помнил. Каждое лето, пока Лариса росла, он встречал её на автостанции с тележкой для вёдер и вёз через весь посёлок, а она сидела в тележке и болтала ногами. Потом были годы, когда она не приезжала совсем. Институт, медучилище, замужество, ребёнок, свекровь.
Потом она приезжала раз в пять лет, на неделю, всегда одна.
Свидетельство о праве на наследство Лариса держала в шкатулке из-под маминых бус, под стопкой открыток. Бумага была плотная, с водяными знаками. Иногда, когда Виктор уходил к морю, она доставала её и просто смотрела на своё имя, напечатанное на гербовом бланке.
В Калуге у неё своего жилья не было тридцать лет. Была трёшка свекрови на улице Кирова, где они с Виктором жили сначала в маленькой комнате, а потом, когда умер свёкор, в средней. Большая всегда оставалась за Ниной Степановной. Там стоял сервант с хрусталём, телевизор и кресло, на которое Ларисе садиться не полагалось.
Никто этого не запрещал вслух. Просто однажды, на второй неделе после свадьбы, Лариса села в него с книжкой, и Нина Степановна молча постояла в дверях, а потом сказала:
– Ты, голубушка, со свету-то пересядь. Глаза испортишь.
И Лариса пересела. И больше не садилась.
Швейная машинка «Подольск»
Потом у Ларисы умерла мама. После неё остались однушка в Боровске, ситцевые занавески, три кастрюли и швейная машинка «Подольск» с золотыми завитками на чёрном боку. Мама шила на ней всё: платья, пододеяльники, школьную форму для Ларисы и даже ватник для дяди Платона, когда тот приезжал на похороны деда.
Однушку продали быстро, деньги ушли на долги и на ремонт в той самой калужской трёшке. Машинку Лариса привезла с собой и поставила в маленькой комнате на подоконник.
Через месяц машинки на подоконнике не оказалось.
– Мама, а где «Подольск»? – спросила она тогда, ещё называя свекровь мамой.
Нина Степановна чистила картошку над газетой и не подняла головы.
– Ирочке отдала. Ей нужнее, у неё двое. А ты всё равно не шьёшь.
– Это мамина машинка.
– Ну и что. В семье всё общее.
Виктор в тот вечер долго мыл руки в ванной, а потом, уже лёжа, сказал в потолок:
– Ну не забирать же теперь у Ирки. Неудобно.
Лариса тогда завела тетрадку в клеточку с резинкой вместо застёжки. Первой строчкой написала: «Подольск. Ирине. Март». Потом туда легли другие строчки. Шуба, которую свекровь «взяла поносить» и вернула с прожжённым рукавом. Деньги на сына, отданные «в общий котёл». Отпуск, который они с Виктором отменили, потому что Нине Степановне нужно было копать картошку на даче.
Тетрадка переехала с ней в Песчаное. Она лежала в комоде, на самом дне, под шерстяными носками.
Зачем она её хранила столько лет? Чтобы однажды предъявить? Кому?
Лариса ни разу её никому не показала.
Соседка Агафья
К десяти утра солнце поднялось над крышей сарая, и белёная труба стала слепить глаза. Лариса поставила чайник на газовую плитку и вышла к забору. Агафья Тихоновна уже стояла там, в мужской соломенной шляпе и галошах на босу ногу, и щурилась на неё поверх штакетника.
– Твой-то звонил? – спросила соседка вместо приветствия. – У меня Мишка с автостанции звонил. Говорит, из калужского автобуса вылезли трое и чемоданы. Старуха одна, ох и голосистая. Мишка говорит, весь вокзал знает, что у неё давление, и что мужичка зовут Витюша.
Лариса взялась за верхнюю перекладину штакетника. Дерево было тёплое и шершавое, с отставшей краской.
– Трое?
– Ну. Мужик, старуха и баба помоложе. Твой Виктор, видать, с мамашей. А третья кто?
– Ирина. Сестра его.
Агафья пожевала губами и сплюнула шелуху от семечек в лопухи.
– Значит, жить приехали.
– Почему жить?
– А чемоданов четыре. На недельку столько не берут.
Лариса ничего не ответила. Где-то за спиной закипел и засвистел чайник, но она не пошла его снимать. Свист становился всё выше и злее, пока Агафья не махнула рукой в сторону дома.
– Иди уж. Сгорит.
Лариса выключила газ, налила себе чаю без сахара и села за стол, покрытый клеёнкой в синие ромашки. Клеёнку она купила на торжке в первую же весну, потому что дядина была протёрта до ниток.
До автостанции было двенадцать минут пешком. С чемоданами и Ниной Степановной выйдет полчаса.
Ещё полчаса, чтобы решить.
Как они договаривались
Виктор поехал в Калугу три недели назад. У матери был юбилей, и не простой: Нине Степановне исполнялось восемьдесят пять. Лариса собрала ему в дорогу банку вишнёвого варенья, отглаженную рубашку и деньги на подарок.
– Поехали со мной, – попросил он на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. – Она обидится.
– Не поеду, Витя. Ты же знаешь.
– Ну что ты как маленькая. Восемьдесят пять раз в жизни бывает.
Лариса тогда завязала ему на сумке ручки, чтобы не раскрылись в автобусе, и сказала то, что повторяла последние четыре года каждый раз, когда разговор заходил о лете.
– Сюда она не приедет. Ты помнишь?
– Помню.
– Ни на неделю, ни на день.
– Да помню я, Лара. Чего ты.
Он поцеловал её в висок, неловко, мимо, и пошёл к автостанции, не оборачиваясь. Спина у него была сутулая, рубашка натягивалась на лопатках. Тридцать лет назад эта спина казалась ей самой надёжной на свете.
А теперь он везёт мать по той же дороге, по которой уходил.
Неужели он правда думал, что она забудет?
Тетрадка из комода
Лариса допила чай и пошла в спальню. Комод скрипнул, нижний ящик выдвинулся с усилием. Носки, тёплые колготки, старый мамин платок с бахромой. Тетрадка лежала на самом дне, края у неё размохрились, резинка растянулась и держалась на честном слове.
Она села на край кровати и открыла последнюю исписанную страницу.
«Июнь. Нина Ст. сказала Ирине по телефону: дом у моря на Ларку записан, а Витька там как приживала».
Это было три года назад. Виктор тогда засмеялся и сказал, что мать просто так болтает, от старости.
Лариса перелистнула назад. Строчки становились старше, чернила бледнее. Почерк в начале тетрадки был круглый, школьный, с хвостиками у букв.
«Подольск. Ирине. Март».
Она провела пальцем по этой строчке, будто могла её стереть. Бумага в этом месте была чуть шершавее, видно, когда-то на неё капнуло.
За окном громко хлопнула калитка у Агафьи, и кто-то тонко и жалобно позвал:
– Лариса Андреевна. Вы дома, что ли?
Голос был незнакомый, мальчишеский. Лариса закрыла тетрадку и сунула её в карман фартука.
У калитки стоял Санёк, Агафьин внук, лет двенадцати, в майке и с удочкой.
– Бабушка велела сказать, они идут. Уже у магазина.
– Спасибо, Саня.
– А старуха там ругается. Говорит, чего вы меня в такую даль притащили, песок один.
Санёк шмыгнул носом и убежал, гремя ведром для рыбы. Лариса осталась у калитки одна.
На щеколде была ржавчина. Дядя Платон всё обещал её поменять и не поменял. Лариса подёргала щеколду, и та с лязгом вошла в паз.
Автобус раз в день
Они показались на повороте, у колонки. Впереди шёл Виктор с двумя чемоданами, клетчатыми, обмотанными бечёвкой. За ним Ирина катила ещё один, на колёсиках, которые застревали в песке, и тянула за руку мать.
Нина Степановна шла медленно, в тёмном платье с белым воротничком и в шляпе с бантом. В руке у неё была трость, но опиралась она больше на дочь. За спиной у Ирины болтался рюкзак, а под мышкой она держала что-то тяжёлое, завёрнутое в старое байковое одеяло.
Лариса стояла и смотрела. Руки у неё лежали на перекладине калитки, и она чувствовала каждую трещину в краске.
Виктор поставил чемоданы в метре от калитки и выпрямился, держась за поясницу.
– Ларочка, – сказал он и улыбнулся так, как улыбался, когда разбивал чашку. – Ну вот. Приехали.
– Я вижу.
– Ты открой, а? Мама с дороги, ей присесть надо.
Лариса не открыла.
Ирина подтащила мать ближе и остановилась, тяжело дыша. Лицо у золовки было красное, с потными висками, а на шее блестела цепочка с крестиком.
– Ой, Лариса, ну и жара у вас, – сказала она, отдуваясь. – Как вы тут живёте? Я думала, помру в этом автобусе. Десять часов. А кондиционер не работает.
Нина Степановна молча оглядела дом. Белёную трубу, крыльцо, занавеску в окне, бочку с водой. Потом перевела взгляд на Ларису, и взгляд этот был ровно такой, как тридцать четыре года назад в дверях большой комнаты.
– Ну, здравствуй, голубушка, – сказала свекровь. – Чего стоишь? Гостей встречать надо.
Разговор через калитку
– Здравствуйте, Нина Степановна, – ответила Лариса.
Она не сдвинулась с места. Курица Агафьи снова пролезла под забором и пошла прямо к чемоданам, клюнула бечёвку и отскочила.
– Витя, – Лариса посмотрела на мужа. – Мы же договаривались.
Виктор стал искать что-то по карманам брюк. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать. Раньше искал сигареты, потом бросил курить, а привычка осталась.
– Ну, Лар. Ну что я мог. Она сама захотела. Врач ей сказал, морской воздух. Для лёгких.
– Какой врач?
– Ну, участковый.
– Участковый в Калуге посоветовал ей ехать десять часов на автобусе без кондиционера?
Ирина фыркнула, но тут же сделала серьёзное лицо.
Нина Степановна оперлась на трость обеими руками и подалась вперёд.
– Ты мне тут допрос не устраивай. Я не к тебе приехала, я к сыну приехала. Сын здесь живёт? Живёт. Значит, и мне можно.
– Сын живёт в моём доме, – сказала Лариса.
Получилось тихо. Виктор перестал шарить по карманам.
Свекровь пожевала губами, и бант на шляпе качнулся.
– Твоём, – повторила она, растягивая слово, как пробуют на зуб подозрительную монету. – Ишь ты. Твоём. Тридцать лет у меня жила, ела-пила, а теперь своё у неё.
Лариса не ответила. Она смотрела, как по пыльной дороге к ним идёт Агафья Тихоновна в своей соломенной шляпе, с ведром, будто бы к колонке, хотя колонка была в другой стороне.
Свидетельница у колонки
Агафья поставила ведро у забора и громко сказала, ни к кому не обращаясь:
– Жара-то какая. Картошка, баба верная, всё вытерпит. А человек, он нет.
Нина Степановна смерила её взглядом с головы до галош.
– Это кто ещё?
– Соседка, – ответила Лариса.
– Соседка, – Нина Степановна поджала губы. – Понятно. Уже нажаловалась, значит.
Агафья хмыкнула и стала медленно, со вкусом, качать воду в ведро из бочки Ларисы, хотя ведро было и так почти полное.
Ирина тем временем сняла рюкзак и вытерла лоб ладонью.
– Лариса, ну правда, давай хоть в тенёк зайдём. Мама еле стоит. Потом поговорим, а? Ну что мы, как неродные.
Как неродные. Лариса вдруг подумала, что родными они не были ни дня. Ни в тот день, когда она в фате стояла на крыльце калужского загса, а свекровь поправляла ей шпильку так, что больно дёрнула за волос. Ни в тот день, когда родился сын, а Нина Степановна в роддоме спросила, точно ли мальчик в их породу.
Так ведь говорят. Родные. Близкие.
Виктор шагнул к калитке и взялся за щеколду с другой стороны.
– Лара, давай без этого. Ну пусть мама посидит на крыльце. Ну потерпи, она пожилой человек.
Лариса посмотрела на его руку. Пальцы у мужа были в мелких белых шрамах от рыболовных крючков. За четыре года здесь он научился ловить бычков не хуже дяди Платона.
И всё равно сейчас эта рука лежала на её щеколде как на чужой.

Ложное облегчение
Жара давила на макушку. Нина Степановна вдруг пошатнулась, Ирина ахнула и подхватила её под локоть. Трость упала в песок.
– Ой, мамочка, мамочка, сядь, – засуетилась золовка. – Витя, ну сделай что-нибудь.
Лариса двадцать восемь лет проработала медсестрой в хирургии и шатание от слабости умела отличать от шатания для публики. Свекровь шаталась для публики. Но лицо у неё было серое, губы сухие, а платье под мышками потемнело от пота.
Лариса открыла калитку.
Виктор выдохнул так шумно, словно всю дорогу от Калуги не дышал.
– Вот, – сказал он. – Вот и правильно.
– Скамейка в тени, у сарая, – ответила Лариса, не глядя на него. – Вода в ведре. Кружка на гвозде.
Она прошла мимо него к чемоданам, взяла трость из песка и протянула свекрови. Нина Степановна приняла трость, не сказав спасибо. Ирина повела мать к скамейке, и обе сели, обмахиваясь: Ирина ладонью, Нина Степановна шляпой.
Лариса принесла кружку. Свекровь пила долго, мелкими глотками, и вода стекала у неё по подбородку на белый воротничок. Пальцы, державшие кружку, были в старческих пятнах, а на безымянном сидело то же обручальное кольцо, которое Лариса помнила все эти годы. Кольцо въелось в палец, кожа вокруг него стала почти прозрачной.
Виктор между тем пытался закатить чемоданы во двор. Колёсики снова завязли, и он поднял самый большой и понёс его к крыльцу.
– Витя, – сказала Лариса. – Оставь.
– Чего?
– Чемодан оставь. Здесь.
Он замер с чемоданом в руках, как с ребёнком, которого не знаешь, куда положить. Потом опустил его на землю у сарая.
Нина Степановна поставила кружку на скамейку и сказала, вытирая рот платком:
– Ты не командуй. Я с подарком к тебе ехала, между прочим. Ирка, покажи.
Подарок в байковом одеяле
Ирина положила на колени свёрток и стала разворачивать одеяло. Одеяло было старое, бледно-зелёное, с вытертыми клетками. Лариса узнала его раньше, чем увидела то, что внутри. Под этим одеялом в маленькой калужской комнате спал её сын, когда ему было три.
В одеяле лежала швейная машинка «Подольск».
Чёрный бок облез у ручки, один золотой завиток почти стёрся. Но это была она. Та самая, мамина, с крошечной вмятиной на крышке, которую Лариса сделала в девять лет, уронив на неё ножницы.
– Вот, – Нина Степановна кивнула на машинку так, будто это был хрустальный графин из серванта. – Ирка сберегла. Хотели тебе на день рождения, да ты ж не приезжаешь никогда.
Лариса стояла и не двигалась. Слышно было, как в бочке плещется вода, которую Агафья всё качала и качала за забором, и как за сараем гудит шмель.
Тридцать семь лет эта машинка стояла у Ирины в кладовке.
– Я на ней Олегу брюки подшивала, – сказала Ирина, улыбаясь. – И шторы в зал сшила. Хорошая, старая, сейчас таких не делают. Иголку только поменять, и шей себе.
Лариса протянула руки и взяла машинку. Тяжёлая, тёплая от солнца и от одеяла. Пахло от неё маслом и чужой кладовкой.
Кто-то тронул её за плечо. Виктор стоял рядом, растроганный, с мокрыми глазами.
– Видишь, Лар, – шепнул он. – Мама же от души. Ну?
Лариса отнесла машинку на крыльцо и поставила. Солнце легло на чёрный бок, и стёртый завиток засветился.
Может, правда от души? Может, старуха наконец решила вернуть долг?
Она повернулась к скамейке и увидела, что Ирина уже достаёт из рюкзака пластиковую папку с бумагами.
Бумага из рюкзака
– Лариса, ты не пугайся только, – сказала золовка быстро, как говорят, когда давно отрепетировали. – Мы тут с мамой посоветовались.
– С кем посоветовались?
– Ну, с нотариусом нашим. В Калуге. Он сказал, можно дарственную. Или долю. Чтоб не было потом у Витюши проблем.
Нина Степановна поправила шляпу на коленях и подхватила:
– Ты ж немолодая уже. Мало ли что. А Витька тут на птичьих правах живёт. Помрёшь, и куда он? Сын твой в Москве, ему этот сарай даром не нужен. А Витюше жить надо.
Лариса посмотрела на мужа. Виктор смотрел на чемоданы.
– Ты знал? – спросила она.
– Ну, Лар. Мама сказала, просто посмотреть.
– Посмотреть.
– Ну да. Просто бумаги. Никто ж не заставляет.
Ирина развернула лист. Лариса видела отсюда только печатные строчки и пустую графу внизу, где должна была стоять подпись.
– Тут и делать-то нечего, – сказала золовка. – Половину на Витю. Он же муж, он законный. Для семьи же. А мы с мамой летом приезжать будем, помогать. Огород, всё такое. Мама картошку любит сажать, ты знаешь.
– А детей твоих куда? – спросила Лариса.
– Каких детей?
– Олега с внуками.
Ирина покраснела ещё сильнее, до шеи.
– Ну, Олег позже приедет. В июле. С Танькой и малыми. У них отпуск. Ну а что, места тут много. Мама в большой комнате, Олег в сарае, его можно утеплить, а вы с Витей в маленькой. Как раньше.
Как раньше.
Лариса вспомнила маленькую комнату на Кирова, где кровать стояла вплотную к шкафу, и, чтобы открыть шкаф, надо было вставать на кровать коленями. Вспомнила кресло, в которое нельзя садиться. Вспомнила швейную машинку на подоконнике, которой однажды не стало.
Мои шмотки
Нина Степановна поднялась со скамейки, опираясь на трость. Теперь она стояла твёрдо, никакого шатания. Взгляд её прошёлся по двору, по крыльцу, по открытой двери в сени, где виднелись Ларисины резиновые сапоги и вешалка с плащом.
– Ирка, – сказала свекровь, кивнув на чемоданы. – Мои шмотки в кладовку. Где у неё тут кладовка?
Ирина вскочила и схватилась за ручку большого чемодана.
Лариса прошла через двор быстрее, чем шла когда-либо за последние годы. Колено ныло, но она не замедлилась. Остановилась на нижней ступеньке крыльца, лицом к ним, и встала так, чтобы закрыть собой дверь в сени.
Ирина с чемоданом застыла в двух шагах.
В доме было слышно, как тикают дядины часы . Шмель за сараем затих.
Лариса вынула из кармана фартука тетрадку и положила её на перила рядом с машинкой.
Потом она сказала:
– Это мой дом. Я вас в него не пущу.
После этих слов
Никто не ответил сразу. Ирина поставила чемодан, медленно, будто он мог взорваться. Виктор открыл рот и закрыл.
Нина Степановна первой пришла в себя.
– Ты что сказала? – она стукнула тростью о землю. – Ты кому это сказала? Ты мне?
– Вам.
– Я мать твоего мужа!
Это был единственный за день крик, и он вышел у неё тонким, надтреснутым. Курица Агафьи шарахнулась под забор.
– Я знаю, кто вы, Нина Степановна, – сказала Лариса. – Я тридцать четыре года это знаю.
Она не повысила голоса. Руки её лежали на перилах, одна на тетрадке, другая на чёрном боку машинки.
– Машинку спасибо, что вернули. Она мамина. Бумагу я подписывать не буду. А жить вы здесь не будете ни сейчас, ни в июле.
Ирина всплеснула руками.
– Да куда ж мы денемся? Автобус обратно только завтра в шесть утра. Ты маму на улице оставишь? Восемьдесят пять лет человеку.
– Не оставлю, – ответила Лариса и посмотрела через забор. – Агафья Тихоновна, у вас комната для дачников свободна?
Агафья выпрямилась над ведром, сдвинула шляпу на затылок.
– Свободна. С завтрашнего дня москвичи заедут, а сегодня пустая.
– Я заплачу за ночь. За двоих.
– Ну, раз так, – Агафья пожала плечами и пошла открывать свою калитку. – Только у меня, извините, удобства во дворе. Не обессудьте.
Нина Степановна побелела так, что стали видны все пятна на щеках.
– Я. В этот сарай?
– Там не сарай, там флигель, – сказала Агафья с достоинством. – Москвичи хвалят.
Выбор Виктора
Виктор стоял посреди двора между матерью и крыльцом и смотрел то туда, то сюда. Он опять полез в карман, ничего не нашёл и вытащил руку пустой.
– Лара, – сказал он хрипло. – Ну ты что. Ну как же так.
– Ты обещал, Витя.
– Ну обещал. Мама есть мама, но я на твоей стороне, ты же знаешь.
Лариса посмотрела на него долго. Над его головой тянулись провода к столбу, и на проводах сидели две ласточки.
– Тогда помоги маме донести чемоданы до Агафьи.
Он моргнул. Нина Степановна повернулась к сыну всем телом, и в её лице было то, чего Лариса раньше не видела ни разу: растерянность.
– Витя. Ты слышал, что она говорит?
– Слышал, мам.
– И ты что?
Виктор молчал. Потом нагнулся и взял два клетчатых чемодана за бечёвку.
– Пойдём, мам. Там тоже тень. Отдохнёшь.
– Тряпка, – сказала Нина Степановна. – Весь в отца.
Она повернулась и пошла к калитке, не опираясь на дочь. Трость втыкалась в песок, и каждый раз в лунке оставался маленький кружок. Ирина подхватила свой чемодан на колёсиках и рюкзак, на ходу запихнула папку с бумагами и затрусила следом.
У калитки золовка обернулась.
– Ты ещё пожалеешь, Лариса. Одна останешься.
Лариса ничего не ответила. Она смотрела, как Виктор несёт чемоданы через дорогу к Агафьиному флигелю, сутулый, с мокрым пятном на спине рубашки.
Калитка за ними закрылась сама, с привычным скрипом, и щеколда лязгнула о паз.
Тихий час
До вечера Лариса не выходила со двора. Она собрала с крыльца тетрадку, отнесла её в спальню и положила в комод, но не на дно, а сверху, на носки. Потом вернулась на веранду и села перед машинкой.
Внутри, под крышкой, лежала шпулька с остатком жёлтых ниток. Лариса потрогала их ногтем. Нитки были сухие, рвались от прикосновения.
Если выбросить шпульку, что останется от тех тридцати лет?
Она не выбросила. Положила шпульку в спичечный коробок и убрала в ящик стола.
Солнце понемногу ушло за сарай. В Песчаном вечер приходил всегда одинаково: сначала затихали цикады, потом начинали гудеть комары, а потом с моря тянуло холодом, солью и водорослями, и надо было накидывать платок. Лариса накинула мамин, с бахромой.
Из-за забора доносились голоса. Нина Степановна что-то выговаривала, Ирина отвечала плачущим голосом, Агафья гремела кастрюлями. Один раз отчётливо прозвучало:
– Ну что эта? Сидит там, королевна?
Лариса встала и закрыла окно на веранде.
Агафья приходит с миской
Уже в сумерках скрипнула калитка. Агафья пришла без шляпы, с миской, накрытой полотенцем. Из-под полотенца пахло жареными бычками и луком.
– На, – сказала она и поставила миску на клеёнку. – Ты небось и не ела ничего.
– Спасибо, Агафья Тихоновна.
Соседка села на табуретку, вытянула ноги в галошах и посмотрела на машинку.
– Твоя, что ли?
– Мамина.
– А они, значит, привезли.
– Привезли.
Агафья помолчала, потом достала из кармана фартука горсть семечек.
– Твой там сидит у меня на лавке. Мамаша ему всю голову продолбила. Он молчит, курить просил у Мишки. Мишка не дал, сам не курит.
Лариса взяла вилку и отломила кусочек бычка. Рыба была горячая, хрусткая по краям. Она вдруг поняла, что не ела с самого утра, с той минуты, как белила трубу.
– Ты не переживай, – сказала Агафья, лузгая семечки. – Я свою свекровку тридцать лет терпела, пока не схоронила. И ни разу ей поперёк не сказала. Дура была.
– А сейчас бы сказали?
– Сейчас бы сказала, – Агафья сплюнула шелуху в ладонь. – Да некому. Жизнь продолжается, а блины ждать не будут. Ешь давай.
Она посидела ещё немного, потом встала, отряхнула фартук и ушла, оставив миску.
Лариса доела бычков, вымыла миску и поставила её сушиться на подоконник, вверх дном.
Стук в дверь
Виктор пришёл около полуночи. Лариса не спала. Она лежала в темноте, слушала, как шумит море, и как в дядиных часах что-то тихо поскрипывает.
Стук был негромкий, два раза.
Она встала, накинула платок и пошла в сени. Сапоги стояли у порога, плащ висел на вешалке. Ключ на латунной бирке висел на гвозде.
– Лара, – сказал Виктор из-за двери. – Открой. Я один.
Лариса не сразу открыла. Она стояла в тёмных сенях, держась за ручку, холодную от ночного воздуха.
Кого она впустит, если откроет? Мужа или сына Нины Степановны?
– Лар. Мама спит. Ирка тоже. Я поговорить.
Она открыла.
Виктор стоял на крыльце в той же рубашке, с тёмными кругами под глазами, и держал в руках свёрнутую бумагу. Лариса узнала её: та самая, из пластиковой папки.
– Вот, – сказал он и протянул ей лист. – Забери. Ирка оставила в рюкзаке. Я взял.
Лариса не взяла.
– Зачем мне она?
– Ну. Чтоб не было.
Она посмотрела на бумагу, потом на него. Виктор переминался с ноги на ногу, как три недели назад, когда уезжал.
– Порви сам, Витя.
Он постоял. Потом медленно, неловко разорвал лист пополам, потом ещё раз, и ещё. Клочки сунул в карман брюк. Руки у него дрожали, и одна бумажка упала на крыльцо. Он нагнулся и подобрал её.
– Можно я зайду?
Лариса отступила в сторону, пропуская его в сени.
Ночной разговор на кухне
На кухне она зажгла одну лампу над столом. Виктор сел на своё место, у окна, и положил руки на клеёнку.
– Я ей сказал, – начал он и замолчал.
– Что сказал?
– Что это твой дом. Что она завтра уедет. С Иркой.
Лариса поставила чайник. Газ вспыхнул синим кольцом и тихо загудел.
– А она?
– Сказала, что я ей больше не сын.
– Это она говорила, когда ты на мне женился.
– Ну да, – Виктор хмыкнул и потёр переносицу. – Тогда тоже говорила.
Чайник засвистел. Лариса налила две чашки, ему с двумя ложками сахара, себе без.
– Утром я их на автобус провожу, – сказал Виктор, грея ладони о чашку. – В шесть. Ты не выходи, ладно? Не надо.
– Я и не собиралась.
– Ну вот.
Он отпил, обжёгся и поставил чашку.
– Лар. А в июле. Олег с Танькой?
– Нет.
– Понял. Я им сам позвоню.
Они посидели молча. За окном шумело море, и комар бился о стекло под лампой.
Страшно ли ей было сейчас? Нет. Странно было только то, что тридцать лет она боялась одной фразы, а сказала её, и ничего не рухнуло.
Утренний автобус
Утром Лариса проснулась от того, что скрипнула калитка. За окном только светало, небо над морем было серо-розовым, и в воздухе висела сырость. Виктора рядом не было.
Она не встала. Лежала и слушала.
Сквозь стекло долетали голоса. Ирина говорила что-то про бутерброды в дорогу. Агафья желала счастливого пути таким тоном, каким желают провалиться. Нина Степановна молчала.
Потом застучали колёсики чемодана по камням, и голоса стали удаляться в сторону автостанции.
Лариса полежала ещё немного. Потом встала, оделась и вышла на веранду.
В шесть пятнадцать за посёлком загудел автобус.
Иголки
Виктор вернулся с автостанции через полчаса. Лариса услышала, как скрипнула калитка, как он постоял во дворе, потом поднялся на крыльцо.
– Уехали, – сказал он.
– Хорошо.
– Я там это, – Виктор кашлянул. – Ирка тебе передала. Говорит, забыла отдать.
Он положил на перила рядом с машинкой маленькую жестяную коробочку из-под леденцов. Лариса остановила колесо и открыла коробочку. Внутри лежали иголки для «Подольска», штук пять.
Виктор сел на ступеньку и стал смотреть на море. Оно сегодня было тихим, серебристым, и у самого горизонта темнела лодка Мишки, который ушёл на бычков ещё затемно.
Лариса закрыла коробочку, положила её в карман фартука.


















