Муж стыдился взять Галю на сватовство, а жених с порога спросил, где его воспитательница

В пятницу вечером я чистила мужу ботинки к сватовству нашей дочери, на которое меня не брали. Чистила старательно, с кремом, пока чёрная кожа не заблестела под лампочкой в сенях. Потом поставила их у порога, рядом со своими серыми пимами, и подумала, что завтра ботинки поедут в город, а пимы останутся дома.

Пимы у меня старые, подшитые чёрной кожей на пятке и на носке. Изнутри подошва стёрта до блеска, потому что я в них хожу всюду: и по дому, и в магазин, и к соседке через дорогу. Летом ещё в тапках, а с первого снега только в них.

Я постояла над ними и постучала пимом о пим. Это у меня привычка такая, сама не замечаю. На детдомовском крыльце я так сбивала снег, прежде чем войти к детям, и за многие зимы ноги выучили это движение лучше головы. Дома снега нет, а я всё стучу.

– Галина, ты закончила? – позвал из большой комнаты Виталий.

– Закончила, Витя.

Муж стоял перед зеркалом в новом тёмно-синем галстуке. Галстук он купил на прошлой неделе нарочно к сватовству и затянул так туго, что воротник рубашки морщил под узлом. Подбородок у Виталия всегда вздёрнут на два пальца выше, чем нужно, будто он смотрит поверх головы того, с кем говорит. А перед зеркалом он задрал его ещё выше.

– Очень приятно. Виталий Семёнович, – сказал он своему отражению и тронул узел большим и указательным пальцем. – Очень приятно познакомиться.

Он репетировал это уже третий вечер подряд. Мне из кухни было слышно, что он меняет голос: то пониже, то построже, то с улыбкой.

– Ровно? – спросил он, не оборачиваясь.

– Баско, – сказала я.

Он поморщился в зеркале.

– Красиво, Галина. Красиво говорят. Сколько можно тебя учить.

Я промолчала и ушла на кухню мыть щётку. Всю нашу жизнь он меня поправлял, а я всю жизнь говорила по-своему, на том языке, на котором говорили мама с папой и вся наша улица. Дак ведь не на базаре живём, в своём доме. Кому мешает моё «баско»?

А мешало, выходит.

В позапрошлое воскресенье позвонила Ника. Говорила по громкой связи, чтобы мы оба слышали, и тараторила так быстро, что я половину переспрашивала. Денис сделал ей предложение. Сватовство назначили на субботу, ту, что через одну.

– Только, мам, он к себе зовёт, – сказала Ника. – Хочет, чтоб вы его дом увидели.

– Не по-людски это, – сказала я. – Жених к невесте ходит. Не невестины родители к жениху.

– Мам, ну ты чего. У него родни нет, он детдомовский. Квартира своя, в новом доме, на девятом этаже, в ипотеку взял. Он ею гордится очень.

Тут я сразу замолчала. Детдомовских я жалею без разбора, такая уж у меня была работа. Тридцать лет я отработала воспитателем в детском доме в соседнем посёлке, пока его не закрыли. Каждое утро служебный автобус, каждый вечер обратно, а через ночь дежурства.

– А из какого детдома-то он? – спросила я.

– Мам, он сам расскажет, – сказала Ника и тут же заторопилась. – Он просил, чтобы ты непременно была. Прямо очень просил. Слышишь? Непременно.

– Я-то ему зачем? – удивилась я. – Отца пусть уговаривает, отец руку дочери отдаёт.

– Вот приедешь и спросишь, – засмеялась Ника.

Я тогда ещё подумала, что это он из вежливости. Про жениха я знала немного: инженер, на заводе станки налаживает, своя квартира, родни нет. Даже фамилию Ника не говорила, а я и не спрашивала. Денис и Денис. Денисов у меня за всю работу человек восемь было, один другого вертлявее, поди угадай.

Виталий в тот вечер ходил довольный. Дочка выходит за инженера, за городского, с квартирой. Он даже Нике по телефону сказал: «Ну, это серьёзный выбор, я одобряю», и голос у него был такой, каким он с начальством разговаривал, пока не ушёл на пенсию.

А вчера, в четверг, он пришёл из гаража, сел напротив меня за стол и сказал:

– Поеду один.

Я сначала не поняла. Подумала, что он про машину, что хочет её с утра прогреть без меня.

– Куда один?

– К Денису. На сватовство, – он снял очки и потёр переносицу. – Опозоришь ты меня, Галина. Люди городские, культурные, а ты в пимах и через слово «чё».

Я поставила чашку на блюдце. Поставила тихо, а звякнуло на всю кухню.

– Дак в чём мне ехать-то? – спросила я, и голос у меня на конце поднялся, по-нашему. – Сапоги жмут, ноги стынут. Сам знаешь, с какой зимы.

Он знал, конечно. Только подробностей никогда не спрашивал.

В ту январскую ночь я дежурила в детдоме, и мальчишка из моей группы сбежал на станцию, к электричке. Пимы мои тогда достались ему, а я до самого крыльца шла по снегу в носках. С той ночи ноги у меня мёрзнут в любой обуви, кроме пимов.

– В сапогах постоишь, не развалишься, – сказал Виталий. – Да и не в сапогах дело. Ты рот откроешь, и всё. Там говорить надо прилично, соответствовать.

– А мне что, сидеть дома?

– Скажем – давление, – он махнул рукой. – Никто не обидится.

– Я детям не вру, Витя, – сказала я. – Ни разу в жизни не врала.

– Ника не дитё. Взрослая уже, сама разберётся.

Он встал, отнёс свою чашку в раковину и ушёл смотреть новости. Разговор, значит, закончен.

А я осталась сидеть. Могла я закричать, хлопнуть дверью, позвонить дочери и всё рассказать? Могла. Только у Ники праздник, единственный такой, и портить его скандалом мне не хотелось. И ещё одно, в чём стыдно признаться: я наполовину сама поверила, что муж прав. Ну какая я им родня, городским? Деревенская баба в пимах.

Виталий ведь сам из деревни. Из такой глухой, что у них автобус ходил раз в день. Когда он поехал учиться в техникум в Свердловск, ребята в общежитии прозвали его «чёкалкой» за наше уральское «чё». Он мне рассказывал это один раз, давно, ещё до свадьбы. Полгода, говорит, перед зеркалом переучивался, каждое слово выправлял. С тех пор и задирает подбородок.

Я сидела на кухне и поняла, что он не меня стыдился. Себя.

Но легче мне от этого не было.

А в пятницу, ещё до ботинок, он полвечера выбирал рубашку. Принёс мне на кухню две, белую и голубую, и держал их на вешалках, одну в левой руке, другую в правой.

– Какая солиднее? – спросил он.

– Белая, – сказала я. – Голубая у тебя на локтях вытерлась.

– Не вытерлась, а поносилась, – поправил он и унёс обе.

Про меня он в тот вечер ничего не спросил. Ни как я буду одна, ни что мне передать Нике. Я легла раньше обычного и долго слушала его шаги по комнате. Он ещё и пакетом с новыми носками шуршал.

В субботу утром Виталий побрился два раза, надел белую рубашку и свой новый галстук. В половине двенадцатого он вышел в сени, обул начищенные ботинки и выпрямился у порога.

– Скажем – давление, – повторил он и взялся за дверную ручку. – Ника звонить будет, ты не встревай.

Дверь за ним закрылась. Через минуту во дворе заурчала машина, потом стукнула калитка.

А я так и стояла в сенях, в своих пимах, и не знала, куда девать руки.

***

Первый час я ходила по дому без толку. Перетёрла чистые тарелки, вымыла чистую плиту и поставила вариться суп, который никто не будет есть. Суп я варила на двоих по привычке, а потом спохватилась, что Виталий вернётся поздно и сытый.

На столе у окна лежала клеёнка в мелкую клубничку и мой телефон. Телефон этот мне Ника подарила позапрошлой весной и сама научила звонить с картинкой. Я тогда долго ворчала, что мне это ни к чему, а потом привыкла, и даже понравилось смотреть на дочкино лицо.

Я села за стол и стала думать про автобус.

Автобус до Екатеринбурга уходил от рынка ещё один, после обеда. Можно было собраться, надеть сапоги, потерпеть. Доехать до вокзала, взять такси и позвонить в дверь. А что потом? Муж стоит у стола в галстуке, а тут жена, которую он только что назвал больной. Приехать туда против мужа, при женихе, это и был бы тот самый скандал, которого я не хотела.

Я осталась.

Суп закипел, я убавила газ. За окном шёл мелкий снег, ложился на поленницу ровно, без ветра. Огород был весь белый, только у бани чернела тропинка. Хорошо было бы сейчас кому-нибудь пожаловаться. Да кому? Соседке Нюре? Нюра к вечеру будет знать, а к понедельнику весь наш край.

В начале второго телефон загудел и поехал по клеёнке.

На экране была Ника, в новом пальто, с причёской. Чёлку ей уложили гладко, а она её всё равно сдувала уголком рта, как в детстве, когда волновалась. За её плечом виднелся Виталий за рулём, и узел его тёмно-синего галстука.

– Мам! – Ника почти кричала. – Как давление? Папа сказал, тебя прихватило с утра. Ты таблетку выпила?

Я посмотрела на мужа. Он смотрел на дорогу и делал вид, что не слышит. Только подбородок поднял.

– Прихватило немножко, – сказала я. – Ничего. Езжайте с богом.

– Мам, может, скорую?

– Да какую скорую, лежу вот. Езжайте.

Ника что-то ещё сказала, но я уже не слышала. Положила телефон экраном вниз на клеёнку и сжала обе ладони между коленями.

Я соврала своей дочери. В первый раз в жизни.

И кому в угоду? Зачем я ещё и «лежу» сказала, если сижу на табуретке в выходной кофте? Щёки у меня горели, будто я с мороза пришла. А мороза никакого не было.

В детдоме врать мне было нельзя. Дети чуют неправду сразу, лучше любой собаки. Скажешь мальчишке, что мама в субботу приедет, а она не приедет, и всё, больше он тебе ни в чём не поверит. Поэтому я им говорила как есть, даже когда очень хотелось подсластить.

Телефон опять загудел под рукой. Я перевернула его.

– Мам, слушай, – Ника говорила уже спокойнее. – Я тебя с собой возьму. По видео. Хоть квартиру его посмотришь, раз не смогла. Денис расстроится, он так тебя ждал.

– Ника, неудобно, – сказал Виталий, не поворачивая головы. – Убери телефон. Приедем, люди сядут за стол, а ты с трубкой.

– Это мама, пап, – сказала Ника.

Сказала так, что он больше не спорил.

– Ну бери, – сказала я. – Только я в кофте.

– Мам, да брось. Ты дома. Тебе можно в чём угодно.

И она повернула телефон к окну.

Я увидела город. Высокие дома в двадцать этажей, один за другим, серые, с белыми полосками. Снег на обочинах был грязнее, чем у меня на огороде, и машин было столько, что я сразу устала на них смотреть. Ника объясняла дорогу, а я не запоминала ни одной улицы. Мне было всё равно, где они едут. Я думала о другом: парня, за которого моя дочка выходит, я первый раз увижу из телефона, как больная.

– Мам, он сам ремонт делал, – рассказывала Ника. – Обои клеил, плитку в ванной клал. Я ему говорю: давай мастера позовём, а он ни в какую. Говорит, своё надо своими руками.

– Хозяйственный, значит, – сказала я.

– Ещё какой. Он и готовит сам. Сегодня с шести утра у плиты стоит, меня даже не пустил помогать.

Виталий за рулём хмыкнул. Ему, видно, не понравилось, что жених с утра у плиты. В нашем доме у плиты всю жизнь стояла я, а он считал, что мужчине там делать нечего.

Машина остановилась у нового дома на самой окраине. Дальше было поле, а за ним лес. Ника вылезла, Виталий открыл багажник, достал торт в коробке и цветы, которые я сама ему вчера наказала купить. Купил он хорошие, белые хризантемы.

В подъезде было чисто, пахло краской. Потом лифт.

В лифте на стене висело зеркало, и Ника держала телефон так, что я видела в этом зеркале мужа. Виталий снова поправлял галстук. Тронул узел, подвигал его влево, вправо, оттянул воротник. Губы у него шевелились. Опять, наверное, «очень приятно».

Мне вдруг стало его жалко. Седьмой десяток человеку, а он перед дверью чужой квартиры повторяет слова, как первоклассник у доски.

Картинка в лифте зависла. Секунды на две застыло лицо Ники с открытым ртом, а потом опять задвигалось.

– Мам, ты тут? – спросила Ника.

– Тут.

– Девятый, – сказала она и вышла.

Я сама не понимала, чего я так боюсь. Будто это меня сейчас сватать будут, а не её. Ника подошла к двери, обитой тёмным, и нажала звонок. На экране была одна эта дверь, крупно, и номер на ней. За дверью послышались шаги.

***

Дверь открылась.

На пороге стоял широкий мужчина в белой рубашке. Рукава закатаны до локтя, а поверх рубашки кухонный фартук в синюю клетку. За его спиной, в комнате, я увидела накрытый стол: салаты в стеклянных мисках, бутылки, белая скатерть. Видно было, что стол он собирал сам и с утра.

Он посмотрел на Виталия. Потом на Нику. Потом за их спины, на пустую площадку у лифта.

– А Галина Петровна где? – спросил он.

Виталий тронул узел галстука.

– Приболела, – сказал он. – Давление. Кланяться велела.

– Как приболела? – мужчина даже шагнул на площадку, в домашних тапках. – Где моя воспитательница?

– Кто? – не понял Виталий.

Ника молча протянула телефон.

– Вот она, – сказала Ника. – По видео.

Мужчина взял телефон обеими руками и поднёс к лицу. Я увидела его близко, так близко, что разглядела белёсые брови и светлую щетину на подбородке. И уши. Уши у него торчали в стороны, а левое отстояло от головы на палец дальше правого.

Я это левое ухо знала. Я его сама зелёнкой мазала, когда он с забора сорвался.

– Галина Петровна, – сказал он. – Это Дениска. Шадрин. Станция, помните?

Помнила ли я?

Ту январскую ночь я помню лучше, чем свою свадьбу. Я пошла по спальне с фонариком и увидела, что кровать у окна пустая, а под ней нет кед. Ботинки детей на ночь запирали в сушилке, и он ушёл в кедах, в тонких, летних. Я побежала по посёлку на станцию и нашла его на скамейке перрона. Девять лет ему было, он сидел, поджав ноги, и ждал первую электричку, чтобы ехать к матери. Я сняла свои пимы, обула его прямо на кеды, и мы пошли назад: он в моих пимах, а я рядом в шерстяных носках. Мать за ним так и не приехала. Ни тогда, ни потом.

А теперь этот мальчишка стоял в фартуке у своей двери, и где-то рядом с ним, за краем экрана, была моя дочка.

– Дениска, – сказала я. – Дак это ты, что ли?

– Я, – сказал он. – Вы одна мне в армию писали. Каждое воскресенье. Я потом письмо послал, а оно назад пришло: адресат выбыл. Детдом закрыли. Я вас искал, Галина Петровна. Четырнадцать лет не видел.

– Да где ж ты меня искал-то? – спросила я.

– Везде, – сказал он. – В интернете смотрел, а вас там нет нигде. Фамилию вашу по мужу я не знал, мы ж вас только по имени-отчеству звали. В посёлок ездил, там сказали, что детдомовские все разъехались, а кто куда, никто не помнит.

Я слушала и думала: все эти годы он жил совсем рядом, в нашей же области, и искал меня, а я и не знала.

Я хотела сказать, что писала не только ему. Я всем своим писала, кто уходил служить без родни, у меня даже тетрадка была с адресами частей. Обратный адрес я ставила детдомовский, чтобы письма шли им как из дома. Хотела сказать и не сказала. Потому что поняла, что у него, кроме этих писем, ничего не было. Для меня он был одной строчкой в тетрадке, а я для него была одна-единственная.

– Вот как бывает, – сказала Ника тихо. – Мам, вот как бывает, а?

Денис смотрел на меня из телефона и не моргал.

– Вы правда больны, Галина Петровна? – спросил он. – Скажите как есть.

Я помолчала. Виталий стоял за его плечом, и я видела: он перестал трогать галстук и опустил руку. Сказать правду значило выставить мужа вруном при женихе и при дочери. А промолчать значило соврать этому мальчику, которому я ни разу не врала. Даже когда он спрашивал про мать.

– Не больна я, Денис, – сказала я. – Не взял меня Виталий. Стыдно ему со мной. Пимы мои, говор.

На площадке стало тихо. Лифт где-то внизу стукнул и поехал.

– Пап? – Ника повернулась к отцу. – Ты маме сказал не ехать? И мне соврал?

– Галина, – сказал Виталий в телефон, мимо Ники, мимо Дениса. – Прошу тебя. Не при людях. Давай дома поговорим, по-человечески.

– Виталий Семёнович, – сказал Денис, не оборачиваясь. – Я с Галиной Петровной говорю.

Виталий закрыл рот. Я никогда не видела, чтобы его кто-нибудь так обрывал.

Ника заглянула в экран сбоку, сдула чёлку и посмотрела на меня виновато.

– Мам, он ещё в октябре тебя узнал, – сказала она. – Я ему фотку твою показала, сказала, что ты в детдоме в соседнем посёлке работала. Он сразу побелел весь. А потом просил молчать, хотел сам тебе сказать.

– Зря я тайну развёл, – сказал Денис. – Глупо вышло. Хотел, чтоб вы мой дом увидели. Сам. Не по телефону.

Вот тогда я и поняла, почему он всех к себе позвал, а не пришёл к невесте, как положено. У детдомовского своего дома никогда не было. Тумбочка в спальне на четверых, вот и весь дом. А тут свой порог, своя дверь, свой стол. Он хотел мне показать, что вырос и всё у него хорошо. А я в это время сидела в кофте на кухне и прикидывалась больной.

Денис постоял ещё секунду. Потом отдал телефон Нике, развязал фартук и снял его через голову.

– Так, – сказал он. – Без неё за стол не сяду. Сватать поеду по-людски. К невесте в дом.

– Денис, да ты чего, – испугалась я. – Тут же полтора часа ехать. И снег.

– Значит, полтора, – сказал он. – Ставьте чайник, Галина Петровна.

Ника ахнула, засмеялась и побежала в квартиру. В телефоне у меня мелькали прихожая, коробка у стены, вешалка. Ника хватала со стола миски с салатами, а Денис уже доставал из шкафа пластмассовые контейнеры и перекладывал всё в них, быстро, ловко, по-хозяйски. Он и в группе таким был: пуговицы себе пришивал без напоминаний.

Я одним глазом смотрела в телефон, а другим на свою кухню. Чайник? Какой чайник, мне же стол накрывать.

Виталий остался на площадке один. Цветы и торт он так и держал в руках. Потом зачем-то нажал кнопку лифта, хотя никто ещё не собрался.

– Мам, мы выезжаем, – сказала Ника. – Денис на своей, я с ним. Папа за нами.

Экран погас.

Я осталась одна на кухне. Гости уже ехали, а у меня на плите только суп.

***

Сначала я кинулась к шкафу.

Достала выходное синее платье, которое надевала на Никин выпускной, и сапоги в коробке. Сапоги городские, на каблучке, Виталий мне их сам выбирал года три назад, чтобы я ходила, по его словам, «как нормальная женщина». Платье я надела. Застегнула все пуговки, расправила воротник.

Потом обула сапоги.

Они жали в подъёме. Я прошлась по кухне туда и обратно, и минут через пять пальцы на ногах начали стыть, сначала большие, потом все. Так всегда. Ничего с этим не сделаешь, хоть ты шерстяные носки надень, хоть две пары.

Я села на табуретку и посмотрела на свои ноги в этих сапогах.

Ради чего я буду мучиться? Чтобы Виталий не морщился? Он и так уже наморщился на всю жизнь вперёд.

Я сняла сапоги, положила их обратно в коробку и убрала её на верхнюю полку в шкафу, подальше. Потом сунула ноги в свои пимы. Тепло пошло сразу, от пяток.

Синее платье я оставила.

Потом я начистила картошки и поставила сковороду. Жарила её с луком на сале, как жарила на ночных дежурствах мальчишкам в воспитательской, когда они не спали и шли ко мне по одному, в трусах и майках. Денис тогда приходил первым и садился на подоконник. Ел прямо со сковородки, обжигался и дул на вилку.

Пока картошка шкворчала, я вынула из буфета лучшие тарелки, с золотой каёмкой, и стопки. Постелила белую скатерть, а клеёнку с клубничкой скатала и убрала за холодильник. Суп так и стоял на плите.

К трём часам за окном начало сереть. Снег перестал. Я встала у окна и стала ждать, и сама не заметила, что постукиваю пимом о пим.

В начале четвёртого к воротам подъехали две машины. Первой была большая серая, за ней наша.

Денис вышел первым. Он не стал ждать, пока Ника вылезет, а прошёл через калитку по тропинке прямо на крыльцо. Я выскочила ему навстречу. Под мышкой у него была коробка, перевязанная бечёвкой.

Он посмотрел на мои ноги.

– Всё в пимах, – сказал он и улыбнулся.

Вблизи он оказался выше, чем я думала. Широкий, плечистый, а уши те же. Я обняла его прямо в дверях, и он неловко наклонился ко мне, коробка мешала.

– Проходи, Дениска, – сказала я. – Ноги вытирай.

– Есть, вытирать, – сказал он.

Он прошёл в кухню, остановился и вдохнул носом.

– Баско у вас, Галина Петровна, – сказал он. – Как в воспитательской.

Я засмеялась. Виталий, который как раз входил следом с тортом, споткнулся о порог.

Ника внесла пакеты с контейнерами и стала раскладывать городские салаты на мои тарелки с каёмкой, рядом со сковородой. Салаты были красивые, с какими-то листьями сверху, а картошка простая. Денис встал над сковородой и сразу взял вилку.

– Это потом, – сказала я. – Сначала дело.

– Так точно, – сказал он и положил вилку, но глазами так и остался на сковороде.

Виталий тем временем снял пиджак, повесил его на спинку стула и опять надел. Он не знал, куда себя деть. В городе у Дениса он был бы гостем, а тут, у себя дома, вдруг оказался будто сбоку, за чужим праздником. Я поставила перед ним тарелку, положила ему картошки с поджаристой корочкой, он такую любит. Он сказал «спасибо» так тихо, что я еле расслышала.

Сели за стол. Виталий опустился на стул последним, с краю, в своём галстуке. Он молчал и смотрел в тарелку.

Денис отодвинул стул и встал.

– Галина Петровна, – сказал он. – Отдадите за меня Нику?

Виталий поднял голову.

– Вообще-то отец тут, – сказал он.

– И у вас спрошу, Виталий Семёнович, – сказал Денис спокойно. – После.

Ника взяла меня за руку под столом. Пальцы у неё были холодные.

– Отдам, – сказала я. – Чего ж не отдать.

Денис повернулся к Виталию и спросил его тоже, по всей форме. Виталий кивнул, не поднимая глаз.

Потом Денис налил всем, себе только чуть-чуть, потому что за рулём, и опять встал.

– За Галину Петровну, – сказал он. – За мою воспитательницу. Я в её пимах тогда со станции до детдома дошёл, а она рядом шла в носках. По снегу. Она потом долго на работу не выходила, ноги у неё прихватило морозом. Мы все знали.

Виталий поставил стопку, так и не выпив.

– Галь, – сказал он. – Ты не рассказывала.

– А ты не спрашивал, – сказала я.

Он посмотрел на мои пимы под столом. Наверное, впервые за все годы глядел на них не со стыдом, а с каким-то испугом. Сколько раз он мне говорил, чтобы я убрала эти «валенки» с глаз, когда к нам приходили его заводские? А я убирала. И молчала.

Денис сел, придвинул к себе коробку с бечёвкой и поставил её передо мной.

– Это вам, – сказал он. – За те.

Я развязала бечёвку. В коробке лежали новые пимы, белые, с красной строчкой по голенищу. Мягкие, лёгкие, пахли шерстью. Я провела ладонью по войлоку, и рука у меня сама остановилась.

– На ярмарке брал, – сказал Денис. – Ещё в октябре, сразу после той фотки. Размер Ника по вашим старым сняла, когда в гости приезжала.

– Ника! – сказала я.

– Мам, ну ты чего, – засмеялась Ника. – Так надо было.

Я не утерпела и примерила. Сняла под столом левый серый пим и сунула ногу в белый. Он сел мягко, ровно, и в подъёме нигде не давил. Денис смотрел на меня и ждал. Так же он когда-то ждал у моего стола, пока я проверю его диктант.

– Ну? – спросил он.

– Впору, – сказала я. – Тёплые какие, Дениска. В таких до самой весны проходить можно.

– Так в них и ходите, – сказал он. – Сносите, я ещё куплю.

Я разулась, положила белый пим в коробку к его паре и снова обулась в свой серый.

Виталий кашлянул и выпрямился на стуле. Ему, видно, очень хотелось опять стать хозяином за этим столом. И сказал он тем самым голосом, каким говорил с начальством:

– Галь, ну на свадьбу-то ты в туфлях пойдёшь. Люди же будут.

Я встала из-за стола. Достала из коробки белые пимы, вышла с ними к порогу и поставила носок к носку туда, где в пятницу стояли начищенные Витины ботинки.

– В этих и пойду, – сказала я. – А тебе, Витя, если стыдно со мной будет, дома посиди. Скажем – давление.

Первым засмеялся Денис, на всю кухню, как смеялся в детстве на подоконнике. За ним Ника. Виталий покраснел до самых ушей, стянул с шеи свой тёмно-синий галстук, сунул его в карман пиджака, молча выпил свою стопку и придвинул её Денису.

Оцените статью
Муж стыдился взять Галю на сватовство, а жених с порога спросил, где его воспитательница
Твоя мать с нами жить не будет. У тебя неделя, чтобы решить этот вопрос — сказала мужу Ульяна