Свекровь снимала мои шторы, стоя на табуретке прямо в сапогах.
В прихожей лежали два клетчатых баула, и из одного торчал рукав моего зимнего пальто. Я остановилась в дверях комнаты с ключами в одной руке и пустой сумкой от заказа в другой.
– Лид, только давай без истерик, – сказал муж.
Стас сидел на подлокотнике дивана в куртке, будто заскочил на минуту и сейчас уйдёт.
– Всё. Мы разводимся.
– Это ты сейчас решил? – спросила я. – Пока я заказ отвозила?
– Не сейчас. Давно. Сейчас просто говорю.
Римма Аркадьевна дёрнула штору, и пластмассовые крючки горохом посыпались на подоконник.
– Не стой, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Принимай, твоё.
Она сунула мне ком ткани цвета топлёного молока. Эти шторы я шила три вечера подряд, когда мы только въехали, и дважды подшивала, потому что Стасу казалось длинно.
– Слезьте, пожалуйста, с табуретки, – сказала я. – И объясните, что тут происходит.
– А что объяснять? – Она слезла, опершись на плечо сына, и отряхнула ладони. – Стасик разводится. Квартира моя. Ты собираешься и едешь. Куда – сама решай, ты взрослая женщина.
– Квартира мамина, ты тут никто, – сказал муж.
Сказал без злости, устало, как говорят про дождь за окном.
– Я тут четырнадцать лет живу, – сказала я. – И покупали её на деньги от моей однушки. На все мои деньги, до копейки.
– Ой, началось. – Римма Аркадьевна махнула рукой. – Подарила ты эти деньги. Семье подарила, по-человечески, никто тебя за язык не тянул. Стасик свидетель, я свидетель. А в документах я. Документы, Лида, не спорят.
Дальше она пошла по квартире с описью, которую явно составила заранее. Стиральная машина, холодильник и кухонный гарнитур относились к квартире. Шторы относились ко мне, потому что Алине не нравился цвет. Утюг – ко мне. Швейная машинка тоже ко мне: по-моему, только потому, что свекровь попробовала её поднять и не смогла.
– А это в мусор. – Она взяла со шкафа деревянную коробку и опустила в чёрный мешок у двери. – Рухлядь, одна пыль.
Коробка глухо стукнула о пустые банки. Это были папины шахматы: доска-ларец на латунных петлях, внутри зелёное сукно и фигуры, у белого коня отбито ухо. Папа возил её с собой даже в санаторий.
Я вынула коробку из мешка, обтёрла рукавом и поставила обратно на шкаф.
– Папины, – сказала я.
– Да хоть дедушкины. Место только занимают.
– Какой Алине не нравится цвет? – спросила я.
Стас наконец посмотрел на меня. Потом на мать. Потом опять на меня, и в этот раз уже не отвёл глаза.
– Алине. Мы с ней с весны встречаемся, – сказал он. – У неё дочка, им съёмную тянуть тяжело. К Новому году они переедут сюда.
– Сюда, – повторила я.
– А куда ещё? Я же говорю: квартира мамина.
Свекровь прошла на кухню, поставила чайник и села на моё место у окна – так садятся в собственном доме, не спрашивая. Стас остался стоять в дверях, привалившись к косяку.
– Садись, поговорим по-людски, – сказала Римма Аркадьевна. – Я не зверь. Даю тебе сто тысяч на съём. Снимешь где-нибудь на пару месяцев, осмотришься, работа у тебя на дому, тебе везде дом.
– Сто тысяч, – сказала я. – За однушку и все эти годы.
– За то, что ты тут все эти годы жила и ни копейки мне за жильё не дала, я с тебя ещё ничего не беру. – Она подула в пустую чашку. – Условие одно. В следующий четверг в одиннадцать идём к нотариусу, к Эльвире Тагировне на Ленина. Я у неё всю жизнь оформляюсь, ещё мама моя к ней ходила. В четверг у нотариуса подпишешь отказ от квартиры и съедешь.
– А если не подпишу?
– Тогда суд. Выпишем через суд, и сто тысяч уже не получишь. Ты мне никто, Лида. Бывшая жена моего сына. Суд быстро разберётся, чья тут квартира.
– Мам, ну не надо так, – сказал Стас.
– А как надо? Я по-хорошему предлагаю.
Я посмотрела на мужа. Он разглядывал магнит на холодильнике, который мы привезли из Анапы.
– Ты тоже так считаешь? – спросила я.
– Лид, это мама. Квартира её, она и решает. Я тут при чём?
– Ты тут муж.
– Был, – сказал он и вышел курить на лестницу.
Я вернулась в прихожую. Баулы стояли у двери, рядом чёрный мешок с банками. Я расстегнула первый баул и понесла пальто обратно в спальню. Потом свитера. Потом коробку с нитками и мелом. Свекровь вышла из кухни и смотрела, как я хожу туда и обратно, а чайник у неё за спиной надрывался свистом, и она не шла его снимать.
– Ты что делаешь?
– Раскладываю вещи, – сказала я. – Я тут прописана, Римма Аркадьевна. Хотите меня выписать – идите в суд. А до суда я живу здесь.
Последними я вынесла из спальни подушку Стаса и его одеяло. Положила на диван в большой комнате, рядом с табуреткой, на которой ещё белели следы её сапог.
Стас вернулся с лестницы, пахнущий табаком, увидел одеяло и остановился.
– Это ещё зачем?
– Ты разводишься, – сказала я. – Вот и спи отдельно.
Я закрыла дверь спальни изнутри и повернула защёлку. Через стену было слышно, как свекровь одевается в прихожей и что-то быстро, зло говорит сыну.
– Четверг, одиннадцать! – крикнула она в дверь так, чтобы я точно услышала. – Не придёшь – Стасик сам твои баулы на лестницу вынесет!
***
В субботу Стас привёл Алину смотреть кухню.
Я сидела в большой комнате за машинкой и дошивала заказ – пальто из серой шерсти для женщины с третьего этажа. Раскрой лежал на столе, рукава ждали своей очереди на спинке стула.
Алина оказалась невысокой, в белом пуховике и с рулеткой в руке. Поздоровалась со мной вежливо, как здороваются с хозяйкой, которая на днях съезжает.
– Тут угловой встанет, – сказала она Стасу из кухни. – А этот старый выкинем, он весь в пятнах.
– Этот гарнитур я покупала, – сказала я, не вставая.
– Мама сказала, он к квартире относится, – ответил Стас.
Рулетка с треском свернулась. Алина выглянула в комнату и посмотрела на окно, голое без штор.
– Шторы вы, кстати, забираете? – спросила она. – А то Римма Аркадьевна говорила, что заберёте.
Я выключила машинку.
Телефон лежал рядом, на выкройках. Я открыла банк и стала листать автоплатежи. Их было пять. Четыре за этот адрес: коммуналка, свет, интернет, домофон. Пятым шёл телефон Стаса – его номер все эти годы пополнялся с моей карты двадцать пятого числа, и он ни разу не спросил, откуда там деньги.
– Стас, – сказала я. – Подойди.
Он подошёл, Алина встала у него за плечом.
– Квартира мамина, правильно? – спросила я.
– Ну.
– Значит, и платит за неё мама. – Я нажала «отключить» на коммуналке, потом на свете, на интернете, на домофоне и на его номере. – А телефон у тебя теперь свой. В понедельник двадцать пятое, ты взрослый мужчина, сам пополнишь.
– Ты чего творишь? – Стас наклонился к экрану, будто хотел отобрать. – Это же копейки.
– Тогда тебе нетрудно, – сказала я.
– Лида, это мелочно. У мамы пенсия, ей ещё за эту квартиру платить? Ты о ней подумала? Это же мама.
– Ты мне то же самое говорил у банка. Помнишь? «Это же мама, Лид, она не обманет». Я и оформила на маму.
Он открыл рот, закрыл и посмотрел на Алину. Алина смотрела на меня так, словно впервые увидела в этой квартире живого человека, а не мебель к вывозу.
– Стас, я в машине подожду, – сказала она и спрятала рулетку в карман.
Он пошёл за ней в прихожую, на ходу набирая мать. Дверь он не закрыл, и мне было слышно каждое слово.
– Мам, она платежи отключила. Нет, все. И мой телефон тоже. Да откуда я знаю, что ей в голову стукнуло.
В понедельник я вернулась от клиентки в седьмом часу. Машинки на столе не было.
Я нашла её на балконе вместе с раскроем серого пальто. Балконное окно стояло распахнутым, дождь шёл с обеда, и шерсть набрала воды, как губка. Полочки повело, на спинке проступили рыжие разводы от ржавого подоконника.
– Стас! – Я вернулась в комнату. – Кто вынес машинку на балкон?
Он лежал на диване под своим одеялом и смотрел что-то в телефоне.
– Я. Алине надо было комнату сфотографировать, мебель подобрать. Чего ты свой хлам по всей квартире разложила?
– Это не хлам. Это заказ. Чужая ткань.
– Ну высушишь.
– Шерсть после такой воды садится, – сказала я. – Её теперь только выбросить.
Он пожал плечами и снова уткнулся в экран.
Я позвонила заказчице прямо с балкона, стоя в мокрых тапках. Объяснила, извинилась, сказала, что верну деньги за ткань. Она помолчала и назвала восемь тысяч, хотя тут же добавила, что брала со скидкой и можно меньше. Я перевела все восемь, не торгуясь, и закрыла балконную дверь.
Телефон зазвонил почти сразу. Свекровь.
– Стасик мне сейчас с Алининого телефона звонил, – сказала Римма Аркадьевна, не поздоровавшись. – Говорит, у него связь отключили, ни позвонить, ни написать. Это ты?
– Номер его, – сказала я. – Пусть и пополняет.
– Мелочная ты, Лида. Всегда была мелочная, я Стасику ещё на свадьбе говорила.
– А ваш сын сегодня вынес мою работу под дождь. Мне за неё отдавать восемь тысяч.
– Квартира моя. Что где стоит, решаю я. И мой сын.
– Вы же говорили – ваша. Теперь, значит, и его?
Она помолчала. В трубке бубнил её телевизор, кто-то там кому-то кричал про наследство.
– В четверг в одиннадцать, – сказала свекровь. – Паспорт не забудь. И учти: моё терпение не резиновое. Будешь упираться – пожалеешь, что вообще в эту квартиру въехала.
***
В среду ключ не подошёл.
Я крутила его в замке, пока не разглядела: личинка новая, блестящая, без единой царапины. У лифта стояли мои баулы и старый чемодан, а сверху лежали свёрнутые шторы, перетянутые бельевой резинкой.

Я позвонила в дверь. Потом постучала кулаком.
– Стас, открой.
– Не открою, – сказал он из-за двери. – Мама сказала: до четверга ты тут не живёшь. Подпишешь – получишь сто тысяч, и разойдёмся по-людски.
– Ты сменил замок в квартире, где я прописана.
– Это мамина квартира. Её замок, её право.
Соседка с пятого этажа поднялась с пакетами, посмотрела на баулы, на меня и молча прошла к себе. Её дверь закрылась тише, чем обычно.
Я села на чемодан и набрала полицию.
Участковый приехал минут через сорок – молодой лейтенант с планшетом под мышкой и мокрыми от дождя плечами. Выслушал, кивнул и постучал сам.
– Гражданин, откройте, полиция.
Стас открыл не сразу. Вышел в тапках, и из квартиры потянуло жареным луком.
– Тут недоразумение, – сказал он. – Квартира принадлежит моей матери. Мы с женой разводимся.
– Гражданка тут зарегистрирована? – спросил лейтенант.
Я протянула паспорт, открытый на странице с пропиской.
– Зарегистрирована. Значит, проживает. Выселять – только через суд. Менять замки и выносить вещи на площадку – самоуправство. Ключ гражданке отдайте.
– Мне мать голову оторвёт, – сказал Стас.
– Это ваши семейные дела. Ключ.
Стас вынул связку, снял с кольца один ключ и протянул мне. Я взяла и не убрала руку.
– Сколько их было в коробке от замка? – спросила я.
– Четыре.
– Этот мне, твой, мамин. Где четвёртый?
Он посмотрел в сторону лифта.
– У Алины.
Лейтенант что-то пометил в планшете и сделал вид, что не слышал. Я занесла баулы в прихожую сама, по одному, мимо Стаса, который так и стоял в дверях и не посторонился. Чемодан поставила у шкафа. Шторы положила на табуретку.
Через полчаса Стас оделся и встал в дверях спальни.
– Ночуй тут одна, раз такая умная, – сказал муж. – Я к маме.
Ночью я сняла со шкафа папины шахматы.
В прошлый четверг, когда я вытаскивала их из мусорного мешка, я думала только о папе. Что лежит под сукном, я вспомнила сейчас, на пустой кухне. Села с коробкой за стол и долго не открывала.
Квартиру мы покупали летом одиннадцатого года, бегом. У Стаса тогда висел долг за прогоревшую автомойку, по нему ходили приставы. На сына оформлять было нельзя, на меня тоже: в браке всё общее, долю Стаса забрали бы и оттуда. Решили на свекровь, «временно, потом передарю». Деньги от моей однушки и всё, что я накопила шитьём, до пяти часов надо было перевести на её счёт, чтобы она рассчиталась с продавцом в банке.
Папа узнал об этом за два дня. Приехал с утра в той рубашке, которую надевал только в суд.
– Через нотариуса, Лидка, – сказал он тогда. – Или я разворачиваюсь и уезжаю, а вы как хотите.
У нотариуса Римма Аркадьевна подписала всё минут за пять, не снимая солнечных очков и поглядывая на часы. Мы опаздывали в банк. Стаса с нами не было: он ждал в машине у банка, чтобы занять очередь.
Вечером папа отозвал меня на балкон.
– Это не расписка, – сказал он. – Это договор займа. Ты дала ей деньги в долг, на покупку именно этой квартиры. Храни и никому не показывай. Ни ей, ни Стасу.
– Пап, ну зачем? Это же семья.
– Квадратные метры должны иметь бумажный след, – сказал папа. – А семья пусть будет семьёй.
Он сам убрал бумаги под сукно шахматной доски. Сказал, что в шахматы у нас в доме никто не играет, значит, никто туда и не полезет.
Шесть лет назад папы не стало. Про договор я не забыла, нет. Я помнила о нём так, как помнят про гарантийный талон на холодильник: где-то лежит, и ладно.
Я поддела сукно ножом для распарывания швов. Под ним лежали сложенные вдвое листы, прошитые ниткой и опечатанные бумажной наклейкой.
«Договор целевого займа». Займодавец – я. Заёмщик – Римма Аркадьевна. «Сумма займа – 1 800 000 (один миллион восемьсот тысяч) рублей. Заём предоставляется для приобретения квартиры по адресу», и дальше наш адрес, этаж, номер.
Пункт про индексацию: сумма долга пересчитывается по индексу потребительских цен Росстата на день возврата. Пункт про срок: заём возвращается в течение тридцати дней со дня предъявления требования. И шестой пункт: по соглашению сторон обязательство может быть прекращено передачей указанной квартиры в собственность займодавца.
Внизу стояла круглая печать. «Нотариус Хабибуллина Э. Т.».
– Хабибуллина, – сказала я вслух пустой кухне.
Я перечитала фамилию дважды. Эльвира Тагировна. На Ленина. У которой Римма Аркадьевна оформлялась всю жизнь и к которой в четверг собиралась вести меня подписывать отказ.
До трёх ночи я сидела над таблицами индексов на сайте Росстата и умножала год за годом на калькуляторе в телефоне. Чайник остыл дважды. Под утро на обороте старой выкройки было написано столбиком, и внизу, обведённое два раза: 4 763 412.
Я сложила листы в пакет с застёжкой и положила в сумку рядом с паспортом. Потом достала чистый лист и написала от руки, без единой помарки, короткое требование вернуть долг.
***
В четверг я пришла на Ленина за двадцать минут до назначенного.
Кабинет у Эльвиры Тагировны оказался тесным, с окном во двор и запахом принтерного тонера. Вдоль стены тянулся стеллаж с толстыми переплетёнными книгами, на корешках белой краской были выведены годы. Я нашла глазами корешок с одиннадцатым годом – третий снизу, чуть темнее соседних – и села на стул у двери.
Римма Аркадьевна пришла в своём лучшем пальто и меховой шапке. Стас нёс за ней сумку. В окно было видно его машину во дворе и белый пуховик на переднем сиденье.
– Ну что, Лидия Павловна, – сказала нотариус, надевая очки. – Римма Аркадьевна просила подготовить ваше заявление. Что вы не имеете претензий на квартиру по такому-то адресу и обязуетесь сняться с регистрационного учёта. Я обязана разъяснить: подписываете добровольно, последствия понимаете?
– Прежде чем подписывать, посмотрите, пожалуйста, вот это, – сказала я и положила на стол пакет с застёжкой.
Эльвира Тагировна вынула листы. Прочитала первую страницу, перевернула на последнюю, сняла очки и посмотрела на печать без них. Потом встала, подошла к стеллажу и вытянула тот самый корешок. Листала она долго, водя пальцем по строчкам.
– Удостоверено мной, – сказала нотариус. – Реестровый номер совпадает. Второй экземпляр хранится у меня в архиве.
– Что это? – Римма Аркадьевна потянулась через стол. – Какой ещё заём?
– Договор целевого займа, – сказала Эльвира Тагировна. – Лидия Павловна в июле одиннадцатого года дала вам в долг миллион восемьсот на покупку этой самой квартиры. С индексацией по инфляции.
– Я думала, это для банка. Для перевода денег, формальность.
– Я вам тогда читала вслух, Римма Аркадьевна. Целиком. Вы попросили побыстрее, банк работал до пяти.
Стас смотрел на мать, будто видел её впервые.
– Мам, ты что подписала?
– Это её отец подсунул! – Римма Аркадьевна повернулась ко мне, и шапка съехала ей на ухо. – Юрист он был, змей! Обманом!
– Договор зачитан, подписан вами лично, дееспособность проверена, – сказала нотариус. – Оспорить его сейчас не выйдет.
Я положила рядом второй лист, исписанный от руки.
– Это требование вернуть долг, – сказала я. – Вручаю при нотариусе, чтобы потом не говорили, что не получали.
– По договору долг возвращается в течение тридцати дней с требования, – сказала Эльвира Тагировна. – Значит, считаем с сегодняшнего дня. И давность считается отсюда же, так что годы, что прошли, ничего не меняют.
Третьим листом я положила выкройку с расчётом. Цифры столбиком, внизу обведённое: 4 763 412.
– Сколько? – спросила свекровь. Голос у неё сел.
– Миллион восемьсот, пересчитанные на инфляцию за четырнадцать лет. По таблицам Росстата, можете проверить.
– Лида, ты в своём уме? – Стас подался вперёд. – Это же мама. Откуда у пенсионерки почти пять миллионов?
– Не вернёт за тридцать дней – Лидия Павловна может прийти ко мне за исполнительной надписью, – сказала нотариус ровно, как читают прогноз погоды. – Договор нотариальный, суд не нужен. С надписью – к приставам. Приставы арестуют имущество должника.
– И мою квартиру? Где я живу?
– Единственное жильё не тронут. Но эта квартира у вас, насколько я помню, не единственная.
Римма Аркадьевна замолчала и стала теребить ремешок сумки.
– Есть и мягкий путь, Лидия Павловна, – сказала Эльвира Тагировна. – Дайте рассрочку. Римма Аркадьевна продаст квартиру, рассчитается с вами деньгами, разница останется ей. Квартира сейчас, думаю, стоит больше долга.
– Пять двести такие двушки стоят, – быстро сказал Стас. – Я смотрел.
Это было бы честнее, и я это понимала. Но я представила, как Алина ходит с рулеткой по моей кухне, а я с деньгами на руках бегаю по просмотрам и вожу машинку по чужим углам.
– Нет, – сказала я. – Пункт шестой.
– Тогда соглашение об отступном, – сказала нотариус. – Квартира переходит Лидии Павловне, долг прекращается полностью. Подготовлю за час, документы в Росреестр подам сама, электронно.
– А если я не подпишу? – спросила Римма Аркадьевна.
– Тогда через тридцать дней я сижу на этом стуле и прошу надпись, – сказала я. – А потом приставы, торги, и квартиру продадут дешевле, чем Стас насмотрел. И разницу вы всё равно не увидите.
Свекровь посмотрела на сына.
– Мам, я не знаю, – сказал Стас. – Я-то тут при чём?
Через час Эльвира Тагировна положила перед ней соглашение. Римма Аркадьевна в этот раз прочитала каждую строчку, шевеля губами, и только потом расписалась, старательно выводя фамилию. Шапку она так и не сняла.
Вечером Стас с матерью поднялись за вещами. Алина осталась внизу, в машине.
Стас собирал свою одежду в те самые клетчатые баулы, которые свекровь неделю назад набивала моим пальто. Приставку он упаковал в коробку из-под обуви и отдельно унёс набор отвёрток.
– Машину я забираю, – сказал он в прихожей. – Она на мне.
Я промолчала. Машину мы покупали вместе, в браке, и я знала об этом не хуже него.
Римма Аркадьевна ничего не брала. Она стояла у двери в шапке и смотрела, как сын носит сумки.
– Стасик тут плитку клал, – сказала свекровь. – И трубы менял. Мы это так не оставим, Лида. Я тебе ещё устрою.
– Ключи, пожалуйста, – сказала я. – Ваш и Стаса. Четвёртый пусть Алина отдаст.
Стас снял с кольца свой и положил на тумбочку. Свекровь бросила свой рядом, не глядя. Четвёртый принёс Стас минут через пять, поднявшись от машины, и положил к остальным молча.
Внизу коротко просигналили. Дверь за ними закрылась, лифт уехал.
Я повернула ключ в новом замке и постояла в прихожей, держась за ручку. Колени вдруг стали ватными, и я опустилась прямо на пустой баул у стены. На кухне гудел холодильник – тот самый, что по описи относился к квартире. Теперь квартира относилась ко мне.
***
Через месяц на почту пришла выписка из Росреестра. В строке «правообладатель» стояли мои фамилия, имя и отчество.
Стас подал на развод. Заседание назначили на декабрь, и он через юриста уже прислал бумагу: хочет взыскать с меня половину того, что вложил в ремонт, – плитку, трубы, ламинат в коридоре. Римма Аркадьевна не звонит. Машину я так и не стала делить и пару раз видела в окно, как Стас подвозит к соседнему дому Алину с дочкой.
Может, и надо было взять деньгами.
Папины шахматы стоят теперь на подоконнике в большой комнате. Сукно я так и не подклеила.
В субботу я сняла резинку со свёрнутых штор, встала на ту же табуретку, только босиком, и повесила их обратно, крючок за крючком.


















