Будильник звенел в четыре пятьдесят — каждый день, кроме выходных. Зоя Михайловна открывала глаза в темноте, нашаривала тапочки и шла на кухню варить кашу для внуков. К половине шестого Петенька и Варечка должны были позавтракать, к шести — одеться, к половине седьмого — сидеть в машине.
Садик открывался в семь. Сын Артём и невестка Юля работали в другом конце города, им нужно было выезжать рано. А бабушка — бабушка справлялась.
Три года. Три года подъёмов в пять утра, каш, колготок, шапочек-варежек. Три года «бабушка, я не хочу в садик» и «бабушка, расскажи сказку в машине». Три года без выходных — потому что по субботам Юля ходила на йогу, а по воскресеньям они с Артёмом «отдыхали».
Зоя Михайловна не жаловалась. Внуки — это счастье. Разве можно жаловаться на счастье?
В тот день всё шло как обычно. Она привезла детей в садик, сдала воспитательнице, поехала обратно. Дома было тихо — Артём с Юлей уже уехали на работу.
Телефон завибрировал на столе. Юлин — она забыла его дома. На экране высветилось входящее сообщение от «Катюша работа»: «Ну что, свекровь опять с утра достаёт?»
Зоя Михайловна не собиралась читать чужую переписку. Но глаза сами зацепились за слово «свекровь», и рука потянулась к телефону.
Она открыла диалог.
«Достаёт — не то слово, — писала Юля. — Каждое утро торчит у нас, командует, лезет с советами. Я уже не знаю, как от неё избавиться».
«Так скажи, чтобы не приезжала».
«Не могу. Артём обидится. Он же мамочкин сынок, ты знаешь».
«А что она вообще делает?»
«Ничего полезного. Сидит, пьёт чай, мешается под ногами. Обуза, одним словом».
Зоя Михайловна положила телефон на стол. Руки дрожали. Буквы плыли перед глазами, но смысл был ясен. Обуза. Она — обуза.
Три года подъёмов в пять утра. Три года без собственной жизни. И — обуза.
Она села на стул и долго смотрела в стену. Не плакала — слёзы пришли позже. Просто сидела и пыталась понять, как это возможно. Как человек, которому ты отдаёшь всё своё время, может называть тебя обузой?
Вечером Юля вернулась за телефоном.
— Ой, забыла с утра! Вы не видели, Зоя Михайловна?
— Видела. На столе лежит.
— Спасибо!
Юля схватила телефон, проверила — всё на месте. Улыбнулась свекрови.
— Как дети сегодня? Не капризничали?
— Нет.
— Отлично. Завтра как обычно, да? К половине шестого?
Зоя Михайловна посмотрела на невестку. На эту молодую женщину с усталыми глазами, которая только что назвала её обузой.
— Нет.
— Что — нет?
— Завтра — нет. И послезавтра — тоже нет.
Юля нахмурилась.
— Зоя Михайловна, что случилось?
— Ничего. Просто я больше не буду возить детей в садик.
— Но почему?! У нас работа, мы не успеваем…
— Разберётесь.
— Но…
— Юля, — Зоя Михайловна встала. — Я читала твою переписку. Случайно. Сообщение высветилось на экране.
Невестка побледнела.
— Какую переписку?
— С Катюшей. Про обузу, которая мешается под ногами.
Тишина. Юля стояла с телефоном в руках и не знала, куда деть глаза.
— Зоя Михайловна, вы не так поняли…
— Я поняла правильно. Три года я встаю в пять утра, чтобы помочь вам. Три года у меня нет выходных, отпусков, личной жизни. И ты называешь меня обузой?
— Я не это имела в виду…
— А что? Что ты имела в виду, когда писала «ничего полезного не делает»?
— Это было… в шутку. Катя спросила, я ответила. Мы так общаемся, с сарказмом.
— Сарказм — это когда смешно обоим. А это — оскорбление. За спиной.
Юля молчала. Зоя Михайловна видела, как она подбирает слова — те, которые помогут выкрутиться.
— Вы правда обиделись?
— Я правда узнала, что обо мне думают. И сделала выводы.
— Какие выводы?
— Что моя помощь — не нужна. Раз я обуза — значит, мешаю. Значит, лучше не мешать.
— Но кто будет возить детей?!
— Не знаю. Ваши дети — ваша проблема.
Юля схватилась за голову.
— Зоя Михайловна, вы не можете так! У нас работа! Мы не справимся!
— Три года назад — справлялись. До того, как я стала «обузой».
— Но тогда Петенька ещё не родился! И садик был ближе!
— И что? Люди как-то решают такие вопросы. Няни, такси, гибкий график. Вы — молодые, здоровые, работающие. Разберётесь.
Она взяла сумку и пошла к двери. Юля бросилась следом.
— Подождите! Давайте поговорим! Я извинюсь!
— Извинения не меняют того, что ты думаешь.
— Но я так не думаю! Это было глупое сообщение, в плохой день!
— В плохой день люди говорят правду. То, что думают, но обычно скрывают.
— Зоя Михайловна…
— До свидания, Юля.
Она вышла. За спиной раздался звук захлопнувшейся двери — и тишина.
Дома Зоя Михайловна села у окна и смотрела на вечерний город. Слёзы наконец пришли — горькие, обжигающие. Она плакала не от обиды — от разочарования. От того, что три года её жизни оказались никому не нужны.
Позвонил Артём — через час после Юлиного ухода.
— Мам, что случилось?
— Юля не рассказала?
— Рассказала. Про переписку. Мам, она не имела в виду…
— Артём, она назвала меня обузой. Перед подругой. Это не оговорка — это мнение.
— Мам, ну пожалуйста…
— Что — пожалуйста? Ты хочешь, чтобы я сделала вид, что ничего не было? Продолжила вставать в пять утра для людей, которые считают меня мусором?
— Никто так не считает!
— Юля считает. А ты — молчишь. Значит, согласен.
— Я не согласен! Мам, ты нам очень помогаешь!
— Помогала. Теперь — не буду.
— Но как мы справимся?!
— Не знаю. Это ваш вопрос, не мой.
— Мам, ты поступаешь жестоко.
— Жестоко? — Зоя Михайловна чувствовала, как злость поднимается изнутри. — Жестоко — это называть человека обузой после трёх лет помощи. Жестоко — это принимать заботу как должное и плеваться в спину. А я — просто защищаю себя.
— От чего?!
— От вас. От вашего неуважения. От того, что меня используют и не ценят.
Артём замолчал. Зоя Михайловна слышала его дыхание в трубке — тяжёлое, сбитое.
— Мам, я поговорю с Юлей.
— Поговори. Но это ничего не изменит.
— Почему?
— Потому что слова — это слова. А отношение — это отношение. Юля показала, как она ко мне относится. Теперь я буду относиться соответственно.
— Что это значит?
— Это значит, что я больше не бесплатная няня, домработница и водитель. Хотите помощи — просите. Вежливо, с уважением, с благодарностью. И я подумаю — помогать или нет.
— Мам…
— Спокойной ночи, Артём.
Она положила трубку и выключила телефон. Впервые за три года — в девять вечера, а не в десять, когда убедится, что всё в порядке.
Прошла неделя. Артём звонил каждый день — сначала с уговорами, потом с упрёками, потом — с молчанием. Юля не звонила вообще.
Зоя Михайловна жила своей жизнью. Той, которую забыла за три года. Ходила в бассейн по утрам — оказывается, он работает с шести. Встречалась с подругами — оказывается, они всё ещё существуют. Читала книги, смотрела фильмы, гуляла в парке.
И не вставала в пять утра.
Через две недели пришла Юля. Одна, без Артёма. Стояла на пороге с виноватым видом.
— Можно войти?
— Входи.
Они сели на кухне. Юля молчала, крутила в руках чашку с чаем.
— Я хотела извиниться, — наконец сказала она. — По-настоящему.
— За что?
— За ту переписку. За слова. За то, что… не ценила.
— Почему сейчас?
— Потому что эти две недели были адом. Мы с Артёмом по очереди возим детей, опаздываем на работу, ругаемся каждый вечер. Я не высыпаюсь, он не высыпается, дети капризничают.
— И ты поняла, что я не обуза?
— Поняла. Давно поняла. В тот же вечер, когда вы ушли.
— Тогда почему не пришла раньше?
Юля опустила глаза.
— Стыдно было. Я же написала… такое. Как после этого смотреть в глаза?
— А сейчас?
— Сейчас стыд никуда не делся. Но я больше не могу молчать. Зоя Михайловна, простите меня. Пожалуйста.
Зоя Михайловна смотрела на невестку. На эту молодую женщину с тёмными кругами под глазами, которая наконец увидела — что значит «обуза».
— Юля, я не держу зла. Но вернуться к тому, что было — не могу.
— Почему?
— Потому что это было неправильно. Я отдавала всё — и не получала ничего. Ни благодарности, ни уважения, ни даже простого «спасибо».
— Я буду благодарить! Каждый день!
— Дело не в словах. Дело в отношении.
— Я изменю отношение!
— Посмотрим. Но начинать придётся с нуля.
— Что это значит?
— Это значит, что я не буду возить детей каждый день. Буду помогать — когда смогу и захочу. Не по обязанности — по желанию.
— Но как же мы…
— Разберётесь. Наймёте няню, договоритесь с работой, попросите Катюшу помочь. Она же твоя подруга — пусть тоже поучаствует.
Юля покраснела.
— Катя… Она извинилась, кстати. За ту переписку.
— Передо мной?
— Нет. Передо мной. Сказала, что я дура — жаловаться на свекровь, которая помогает. Что у неё свекровь даже на день рождения внука не приезжает.
— Катя права. Ты — дура. Была.
— Была.
— А теперь?
— Теперь — пытаюсь исправить.
Прошло несколько месяцев. Отношения с невесткой менялись медленно — но менялись. Юля научилась говорить «спасибо», научилась спрашивать, а не требовать. Артём — поддерживать мать, а не только жену.
Зоя Михайловна помогала — но по-другому. Два раза в неделю, не пять. По утрам, когда хотела, а не когда надо. И каждый раз слышала: «Спасибо, мама. Мы вам очень благодарны».
Однажды Варечка спросила:
— Бабушка, а почему ты раньше приезжала каждый день, а теперь — редко?
— Потому что бабушка тоже человек. И ей нужен отдых.
— А ты устала?
— Устала, солнышко. Но теперь — отдыхаю. И мне хорошо.
Внучка обняла её — крепко, по-детски.
— Я люблю тебя, бабушка. Ты не обуза.
Зоя Михайловна вздрогнула.
— Откуда ты знаешь это слово?
— Мама с папой говорили. Что нельзя называть людей обузой. Что это обидно.
— Правильно говорили.
— А тебя кто-то так называл?
— Называл. Но это было давно.
— И что ты сделала?
— Перестала быть обузой. Стала — бабушкой. Которую любят и ценят.
Варечка улыбнулась.
— Ты самая лучшая бабушка!
— Спасибо, солнышко.
Зоя Михайловна смотрела на внучку и думала: иногда нужно услышать плохое, чтобы получить хорошее. Нужно остановиться, чтобы тебя заметили. Нужно сказать «нет», чтобы услышать «спасибо».
Она сказала. И услышала.
И это стоило всех тех слёз, которые пролила в ту ночь.
