— Юлечка, деточка, ты же помнишь, что у мамы скоро юбилей? Ну, то есть Новый год, но для меня это как начало новой жизни, — голос Марии Захаровны в телефонной трубке сочился приторной сладостью, от которой у Юлии сводило скулы. — Я тут в ювелирном присмотрела сережки. С изумрудами. Они так подойдут к моим глазам! И стоят сущие копейки, всего пятьдесят тысяч. Виталик сказал, что вы потянете.
Юлия замерла с ножом в руке. На разделочной доске лежала недорезанная морковь, а в огромной кастрюле бурлил борщ для завтрашней смены. Пятьдесят тысяч. Это была вся её заначка на лечение зубов, которую она собирала полгода, отказывая себе даже в лишней шоколадке.
— Мария Захаровна, у нас нет таких денег. Виталик не работает уже два года, — жестко отрезала Юлия, перекладывая телефон к другому уху и продолжая шинковать овощи с удвоенной яростью.
— Ой, ну что ты начинаешь! — тон свекрови мгновенно сменился на обиженный. — Мой сын ищет себя! Ему нужна поддержка, а не твои упреки. И вообще, муж — глава семьи, раз обещал, значит, найдет. Ты же женщина, должна быть мудрее. Извернись как-нибудь!
В дверях кухни появился Виталий. В растянутых трениках и майке, он почесывал живот и лениво зевал. Его взгляд упал на сковороду.
— Юль, а котлеты скоро? И это… мать звонила? Ты ей не груби, у неё давление, — буркнул он, открывая холодильник и доставая последнее пиво.
Юлия медленно положила нож. Внутри неё поднималась горячая, удушливая волна гнева. Она работала по двенадцать часов на ногах, в пару, в жаре, таская тяжелые противни, чтобы этот здоровый мужик мог «искать себя» на диване.
— Виталий, ты обещал матери сережки за пятьдесят тысяч? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Ну, а чё? Мать у меня одна. Порадовать хотел. Праздник же, — он пожал плечами, даже не обернувшись. — Возьми из тех, что ты на зубы отложила. Походишь пока так, не развалишься. А я как устроюсь на работу — отдам. Сразу.
Стук ножа о доску прозвучал как выстрел. Юлия молча отвернулась к плите. В эту секунду в её голове что-то щелкнуло. Механизм, который терпел унижения и тянул лямку десятилетиями, сломался.
На следующий день в заводской столовой стоял гул. Пар, звон посуды, крики раздатчиц. Юлия металась между котлами, но мысли её были далеко.
— Ты чего такая смурная, Юлька? Опять твой принц диванный кровь свернул? — Таня, напарница Юлии, женщина боевая и острая на язык, подтолкнула её локтем. — Или «мамО» снова гастролирует?
— Сережки хочет. С изумрудами. Виталик сказал отдать мои зубные деньги, — глухо отозвалась Юлия, швыряя соль в суп.
Таня аж половник уронила.
— Ты дура, Юль? Прости господи. Он у тебя на шее сидит, ноги свесил, а ты ему еще и золотые подковы покупать собралась? Гнать его надо, вместе с мамашей!
— Не могу я так сразу, Тань. Семья же… Тринадцать лет всё-таки.
— Семья? — Таня фыркнула. — Это не семья, это паразитизм в чистом виде. Кстати, видела я твою Марию Захаровну вчера на рынке. Она там икру красную банками скупала и балык. А продавщице жаловалась, что невестка её голодом морит.
Юлия застыла. Перед глазами поплыли красные круги. Она экономила на мясе для себя, чтобы Виталику покупать вырезку, а свекровь, получая хорошую пенсию, прикидывалась нищей?
Вечером Юлия вернулась домой раньше обычного. Дверь открыла своим ключом, тихо. Из гостиной доносился приглушенный разговор.
— …ну конечно, сынок, она никуда не денется. Куда ей идти-то? Кому она нужна в тридцать пять с варикозом? — голос Марии Захаровны звучал торжествующе. — А сережки ты мне обязательно купи. Пусть знает своё место. Деньги у неё в банке из-под крупы, я видела, когда заходила.
— Да возьму я, мам, не переживай. Завтра же и куплю, пока она на смене, — ленивый голос Виталия добил Юлию окончательно.
Она не стала врываться в комнату. Не стала кричать. Она тихо вышла из квартиры, спустилась к почтовым ящикам и просидела на скамейке полчаса, глядя на серый снег. План мести родился холодным и четким, как лезвие её рабочего ножа.
Две недели до Нового года пролетели в странном затишье. Юлия больше не пилила мужа, не жаловалась на усталость. Она улыбалась. Виталий, обрадованный переменой, решил, что жена смирилась. Заначку из банки он, конечно, выгреб подчистую, оставив там триста рублей. Юлия заметила пропажу, но промолчала.
31 декабря. Квартира сияла чистотой, но не усилиями Виталия. Юлия, отработав предпраздничную смену, накрыла стол. Стол ломился: холодец, оливье, запеченная утка — всё, как любила «мама».
Мария Захаровна явилась при параде: в люрексе, с высокой прической и поджатыми губами. С ней пришла её подруга, Лариса Петровна, такая же любительница сплетен.
— Ну, хозяюшка, — протянула свекровь, осматривая стол, — скатерть-то могла бы и поновее постелить. А утка, надеюсь, не пересушена? Виталик у меня желудком слабый.
— Всё для вас, Мария Захаровна, всё для любимой семьи, — Юлия лучезарно улыбнулась и разлила шампанское.
Виталий сидел довольный, как кот в сметане. Он подмигнул матери, намекая, что главный сюрприз впереди.
Когда куранты пробили двенадцать, Мария Захаровна картинно всплеснула руками.
— Ну, с Новым годом! А теперь — подарочки! Я знаю, дети, вы мне приготовили что-то особенное. Виталик говорил…
Виталий толкнул Юлию в бок: — Давай, неси.
Юлия встала. Её лицо было спокойным, почти торжественным. Она достала из-под ёлки большую, красивую коробку, перевязанную огромным золотым бантом.
Мария Захаровна аж привстала, её глаза жадно заблестели. — Ой, какая тяжелая! Это, наверное, мультиварка к сережкам? Или шуба? — она хищно сорвала бант.
Лариса Петровна с завистью вытянула шею. Виталий самодовольно ухмылялся, предвкушая триумф.
Свекровь открыла крышку. Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись гримасой ужаса и недоумения. В коробке лежали не серьги. И не шуба.
Там лежали старые, стоптанные тапки Виталия, его тренировочные штаны с вытянутыми коленями и пачка счетов за квартиру за последние два года. А сверху, на всей этой куче, лежала дешевая пластмассовая коробочка с надписью «Изумруд».
— Это… это что? — прошипела Мария Захаровна, брезгливо поднимая тапок двумя пальцами. — Юля, ты с ума сошла? Где серьги?!
Виталий вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Юлька, ты чего устроила? Деньги где?! Я же взял… то есть… мы же договорились!
Юлия спокойно отпила шампанского и громко, четко, чтобы слышала и Лариса Петровна, и соседи за стеной, произнесла:
— Деньги, Виталик, которые ты украл у меня из банки, я вернула ещё неделю назад. Перепрятала, пока ты спал. А это, — она кивнула на коробку, — твой главный подарок маме. Ты же так её любишь. Мария Захаровна, принимайте сокровище!
— Какое сокровище? — взвизгнула свекровь.
— Вашего сына, — жестко сказала Юлия. — Безработного, ленивого, привыкшего к роскоши за чужой счет. Вы его таким воспитали — вот и кормите теперь. С Новым годом!
В комнате повисла звенящая тишина. Лариса Петровна поперхнулась шпротиной.
— Ты… ты выгоняешь мужа? Из его собственного дома? — задохнулась от возмущения свекровь.
— Из моего дома, Мария Захаровна. Квартира куплена до брака, ипотеку плачу я. А Виталик здесь только прописан, но не собственник. Вещи его я уже собрала, они в коридоре. Такси вызвано.
Виталий бросился к Юлии, сжав кулаки: — Ты чё, совсем берега попутала? Я муж! Я мужчина!
Юлия встала. В её взгляде было столько ледяного спокойствия, что Виталий невольно отшатнулся. — Ты не мужчина, Виталик. Ты — дорогой аксессуар, который мне больше не по карману. Я устала вкалывать на твои хотелки и хотелки твоей мамы. Всё. Финита ля комедия.
В этот момент в дверь позвонили. — Это такси, — сказала Юлия. — Счет за простой машины я оплатила, у вас пять минут.
— Пойдем, сынок! — взвизгнула Мария Захаровна, хватая коробку с тапками, но тут же отшвыривая её. — Ноги моей здесь больше не будет! Ты пожалеешь, мерзавка! Ты еще приползешь к нам!
— Никогда, — улыбнулась Юлия.
Сборы были хаотичными и громкими. Свекровь проклинала Юлию до седьмого колена, Виталий пытался давить на жалость, потом угрожал, потом просто ныл, пытаясь найти второй носок. Лариса Петровна, почуяв, что банкета не будет, бочком выскользнула за дверь.
Когда за ними захлопнулась дверь, Юлия закрыла замок на два оборота. Потом накинула цепочку. В квартире стало тихо. Пахло хвоей и мандаринами.
Она подошла к столу, взяла бутерброд с икрой, который так и не успела съесть свекровь, и с наслаждением откусила.
Прошел год.
Юлия шла по заснеженной улице, кутаясь в новый пуховик. Она больше не работала в столовой поваром. Таня, та самая боевая напарница, переманила её в частный ресторан су-шефом. Зарплата была в два раза выше, а график — человеческий.
Зубы Юлия вылечила. И даже купила себе маленькие, но настоящие золотые гвоздики. Не для кого-то, а для себя.
У подъезда она столкнулась с бывшей соседкой. — Ой, Юлька! А я тут твоих видела недавно, — затараторила та. — Виталик-то твой так и не работает. Живут с мамашей, грызутся день и ночь. Мария Захаровна его пилит, что он много ест, а он её — что пенсия маленькая. Она уже и шубу свою продала, и золото в ломбард снесла. А он пьет по-черному.
Юлия слушала, и внутри не шевельнулось ничего. Ни злорадства, ни жалости. Только ощущение огромной, звенящей свободы.
— Каждому своё, теть Валь, — спокойно ответила она.
К подъезду подъехала серебристая машина. Из неё вышел высокий мужчина с добрыми глазами и букетом роз. — Юля! Я заждался, мы же опоздаем в театр! — крикнул он, улыбаясь.
Это был Алексей, поставщик продуктов в их ресторан. Спокойный, надежный, и главное — он никогда не просил у неё денег.
Юлия подмигнула соседке, взяла Алексея под руку и села в теплую машину. Впереди был Новый год. И в этот раз она точно знала: подарок судьбы она выбрала сама.
