— Карина, мы сколько раз об этом разговаривали? Я ведь просил тебя экономить! Две тысячи в неделю — нормальная сумма. Тебе на все хватать должно! А почему не хватает? Потому что ты — транжира. Ишь ты, крем ей за полторашку понадобился! Его что, феи делают? Ой, прекрати нудеть! Я сказал нет. Деньги счет любят, ясно тебе? И чеки на покупки покажи… С сегодняшнего дня приноси мне все квитанции и чеки. Буду сам расходы контролировать.
***
Чек хрустнул в пальцах Валеры, и Карина невольно втянула голову в плечи, хотя знала: она ничего лишнего не купила. Ни шоколадки, ни журнала, ни даже того вкусного йогурта с вишней, на который так жадно смотрел старший сын, Артем, в супермаркете.
Валера разгладил бумажку на кухонном столе, поправил очки и, не поднимая глаз, спросил:
— Молоко. Зачем взяла «Домик»? Я же говорил, что по акции в «Пятерочке» есть дешевле. Разница двенадцать рублей.
Карина выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она стояла у плиты, помешивая суп, но спиной чувствовала этот сверлящий, оценивающий взгляд.
— Валер, в «Пятерочку» с коляской не заехать, там пандус льдом покрылся. А в том магазине, где я была, это самое дешевое. Дети молоко пьют литрами, ты же знаешь.
— Знаю, — кивнул муж, доставая калькулятор в телефоне. — Но двенадцать рублей тут, двадцать там. В итоге за месяц набегает сумма. Ты не работаешь, Карина. Ты не понимаешь, как сейчас тяжело достаются деньги. Я пашу с утра до ночи.
— Я тоже пашу, — тихо сказала она, бросая нарезанную морковь в бульон. — Только мне за это не платят.
— Опять начинается, — Валера поморщился, откладывая чек. — Ты сидишь дома. В тепле. С родными детьми. Это не работа, это естественное состояние женщины. Не надо мне тут драму разыгрывать. Вот, держи остаток.
Он выложил на клеенку несколько монет и смятую купюру. Сдача. До копейки.
— На следующую неделю я пересмотрю бюджет, — добавил он, вставая. — Слишком много уходит на бытовую химию. Порошок можно и подешевле брать, не обязательно этот детский гипоаллергенный. Раньше хозяйственным мылом стирали, и ничего, никто не чесался.
Карина промолчала. Спорить было бесполезно. Любой аргумент разбивался о железобетонное: «Я зарабатываю — я решаю».
Вечером, когда дети — пятилетний Артем и двухлетняя Соня — наконец уснули, Карина зашла в ванную. Она посмотрела на себя в зеркало. Тусклые волосы, собранные в небрежный пучок, синяки под глазами, старая футболка, которая помнила еще времена до первой беременности.
Ей было всего двадцать восемь. А выглядела она, как уставшая тетка без возраста. Тюбик с кремом для лица, который она выскребала уже месяц, издал последний неприличный звук и выплюнул крошечную каплю. Все. Больше нечем мазаться.
— Валер, — она вышла в комнату. Муж лежал на диване с планшетом, просматривая какие-то графики. — У меня крем закончился. И шампунь на донышке. Мне нужно тысячи полторы.
Он даже не оторвался от экрана.
— Карин, ну какой крем? Ты дома сидишь, тебя никто не видит. Кожа должна отдыхать. Умойся водой, это полезнее. А шампунь… Ну возьми тот, что по акции, литровый, «Крапива» или что там. Зачем тебе дорогой?
— Затем, что от «Крапивы» у меня волосы как солома! — голос ее сорвался. — Я женщина, Валера! Я хочу выглядеть нормально!
— Ты и так нормальная. Я тебя и такую люблю. Без штукатурки. Нецелесообразно это сейчас. Нам надо откладывать. Машину менять пора, резина зимняя нужна. Приоритеты, Карина, учись расставлять приоритеты.
«Приоритеты», — эхом отозвалось в голове.
На следующий день «приоритеты» приехали курьером.
Карина открыла дверь, расписалась в накладной и с недоумением уставилась на огромную коробку. Валера, вернувшись с работы, сиял, как начищенный таз. Он с благоговением вскрыл упаковку.
— Смотри, Каришка! — он достал оттуда что-то блестящее, сложное, с кучей кнопочек и рычажков. — Катушка мультипликаторная! Япония! Мечта, а не вещь!
Карина стояла, прижимая к себе Соню, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Сколько? — спросила она хрипло.
— Да ерунда, со скидкой взял, — отмахнулся он, крутя ручку катушки. — Двенадцать тысяч.
— Двенадцать?! — Артем, игравший на полу машинкой, испуганно поднял голову. — Валера, ты мне полторы тысячи на крем пожалел! Ты сказал — денег нет!
Валера нахмурился, его благодушное настроение как ветром сдуло.
— Ты не путай, — сказал он жестко. — Это мое хобби. Я работаю, устаю, мне нужно расслабляться. Рыбалка — это мой дзен. Я имею право потратить на себя часть того, что сам же и заработал. А крем твой — это баловство. И вообще, не считай деньги в моем кармане.
— Это наш карман! — закричала она. — Мы семья! Или я тут просто няня бесплатная?
— Не истери. Ты живешь на всем готовом. Квартира, еда, дети одеты. Чего тебе не хватает? С жиру бесишься. Лучше бы ужин погрела, работница.
Карина ушла на кухню, глотая злые слезы. Ей хотелось разбить тарелку. Или выкинуть эту японскую катушку в окно. Но она просто включила газ под кастрюлей. Потому что идти ей было некуда. Двое детей, декрет, ни копейки личных накоплений. Она попала в ловушку, которая захлопнулась так тихо и незаметно, что она даже не поняла, когда именно превратилась в попрошайку.
***
Осень наступила резко, с дождями и промозглым ветром. Карина собирала детей на прогулку. Артему куртка была еще впору, а вот из ботинок он вырос.
— Мам, палец жмет, — захныкал сын, пытаясь втиснуть ногу в ботинок.
— Потерпи, зайчик, сейчас носочек потоньше наденем, — уговаривала Карина, хотя понимала: нужны новые.
Сама она обувалась молча. Ее единственные осенние сапоги, купленные три года назад, «просили каши». Подошва на правом отошла еще весной, она заклеила ее суперклеем, но вода все равно находила путь.
Вечером она решилась.
— Валера, Артему нужны ботинки. И мне. У меня сапоги текут.
Муж сидел за компьютером, играл в «танки».
— Артему купим, — бросил он, не поворачивая головы. — Зайди на Авито, там полно детского, они же быстро растут, зачем новые брать? А твои… Ну отнеси в ремонт. Там прошьют, еще сезон походят.
— Валера, они разваливаются! Им место на помойке! Я гуляю с детьми по два часа, у меня ноги ледяные!
— Карина, не начинай. Сейчас не время тратиться. Я на лодку откладываю, к весне хочу взять ПВХ нормальную. Походи пока в старых, ничего с тобой не случится. Носки шерстяные надень.
Это стало последней каплей. Не грубость, не жадность даже, а вот это равнодушие. «Носки надень». Словно она не жена, а так, досадная помеха на пути к лодке ПВХ.
Утром, когда Валера ушел на работу, Карина, хлюпая носом и дырявым сапогом, отвела Артема в сад, вернулась с Соней домой и набрала номер свекрови.
— Антонина Павловна? — голос дрожал. — Вы можете приехать? Пожалуйста. Мне… мне нужно с вами поговорить.
Свекры жили в пригороде, в получасе езды. Отношения у них были ровные, вежливые. Валера был их единственным, поздним ребенком, они его баловали, но Карина надеялась, что остатки здравого смысла у людей старшего поколения сохранились.
Они приехали к обеду. Виктор Петрович, кряжистый мужчина с усами, сразу занялся Соней, начав строить ей башню из кубиков. Антонина Павловна, женщина строгая, но справедливая, села за кухонный стол напротив невестки.
Карина рассказала всё. И про чеки, и про двенадцать рублей разницы, и про крем, и про дырявые сапоги. Она говорила и плакала, размазывая слезы ладонями, и ей было стыдно, невыносимо стыдно жаловаться на своего мужа его же родителям.
— …И он говорит, что имеет право, потому что он работает, — закончила она, глядя в чашку с остывшим чаем. — А я, получается, никто. Пустое место.
Антонина Павловна молчала минуту. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на серый двор.
— Витя! — позвала она мужа.
— А? — отозвался тот из зала.
— Иди сюда. Послушай, до чего твой сын докатился.
Когда Валера вечером вернулся домой, его ждал сюрприз. В прихожей стояли ботинки родителей. А на кухне царила атмосфера трибунала.
— О, мам, пап, привет! — он улыбнулся, но улыбка вышла напряженной. Он почувствовал неладное. — Какими судьбами? Праздник какой?
— Садись, Валера, — сказал отец, не отвечая на приветствие. — Разговор есть.
Валера сел, бросив быстрый, злобный взгляд на Карину. Она сидела в углу, опустив глаза. «Нажаловалась», — читалось в его взгляде.
— Ну, рассказывай, сынок, — начала Антонина Павловна, скрестив руки на груди. — Как ты дошел до жизни такой, что жена у тебя в дырявых сапогах ходит, пока ты себе японские катушки покупаешь?
— Мам, вы чего? — Валера попытался включить «логику». — Карина преувеличивает. У нее нормальные сапоги, просто ремонт нужен. Я же о будущем думаю, деньги коплю…
— На лодку? — перебил отец. — На резиновую лодку ты копишь, пока у внука моего пальцы в ботинках поджимаются?
— Да куплю я ему ботинки! — вспылил Валера. — Просто рациональнее взять б/у, он же растет!
— А себе катушку б/у ты что не взял? — прищурилась мать. — Рациональный ты наш.
— Это другое! Я работаю! Я устаю! Я имею право…
— Имеешь право, — кивнула Антонина Павловна. — Имеешь право быть мужиком, а не куркулем. Мы тебя так воспитывали? Мы с отцом в девяностые жили, копейки считали, но отец всегда сначала мне и тебе покупал, а потом себе. Потому что он — глава семьи. А ты кто? Надсмотрщик с калькулятором?
— Вы не понимаете! — Валера вскочил, начал ходить по маленькой кухне. — Карина транжира! Ей только дай волю, она все спустит на тряпки и косметику!
— На какие тряпки? — тихо спросила Карина. — Валера, я джинсы новые два года назад покупала.
— Вот! — он ткнул в нее пальцем. — Начинается! Нытье! Я обеспечиваю семью, а благодарности — ноль!
— Так, — Виктор Петрович хлопнул ладонью по столу. Звук получился такой, что звякнула ложечка в сахарнице. — Хватит базар разводить. Валера, ты утверждаешь, что Карина ничего не делает, а ты пашешь, и поэтому деньги твои?
— Да! Быт — это не работа. Кнопку на стиралке нажать любой дурак может.
— Отлично, — Антонина Павловна хищно улыбнулась. — Вот и проверим.
Она достала из сумки путевку.
— Мы с отцом в санаторий собирались, на выходные, подлечиться. Но, видимо, придется планы поменять. Карина, собирайся.
— Куда? — не поняла Карина.
— К нам. Поживешь у нас пару дней, отоспишься, в баню сходишь. А Валера отдохнет. Он же говорит, дома сидеть — это отдых. Вот пусть и отдохнет с детьми. С пятницы вечера до понедельника утра.
— Вы что, с ума сошли? — Валера побледнел. — У меня в субботу рыбалка! Я договорился с парнями!
— Отменяй, — отрезал отец. — Или ты признаешь, что не справляешься с «женским бездельем»?
— Да справлюсь я! — Валера уязвленно выпятил подбородок. — Легко! Подумаешь, два дня. Только вы Карине денег не давайте, пусть она тоже почувствует…
— А мы и не дадим, — перебила мать. — И тебе не дадим. Вот.
Она положила на стол две тысячи рублей.
— Что это? — спросил Валера.
— Это твой бюджет. На еду, на детей, на хозяйство. На два с половиной дня. Ты же говоришь, Карина много тратит? Вот, покажи мастер-класс экономии. Продуктов в холодильнике почти нет, я проверила. Дерзай.
Валера посмотрел на купюру, потом на родителей, потом на жену.
— Вы издеваетесь? Две тысячи на троих на три дня?
— Карина на неделю столько получает от тебя на продукты, если вычесть памперсы и коммуналку, — парировала мать. — Ты же сам считал, что молоко за восемьдесят рублей — это дорого. Вперед, сынок. Докажи.
Карина уезжала со странным чувством. Ей было страшно оставлять детей, но свекровь шепнула: «Не бойся, мы на связи, если что — отец примчится. Но ему надо урок получить. Жесткий».
***
Дверь за ними закрылась. Валера остался один. В квартире было тихо. Дети спали.
«Подумаешь», — хмыкнул он, засовывая две тысячи в карман. — «Я еще и сэкономлю. Куплю курицу, макароны, суп сварю. Делов-то».
Он сел за компьютер. Свобода! Никто не нудит, не просит денег.
Проблемы начались в семь утра. Соня проснулась и потребовала кашу. Валера полез в шкаф. Крупы были, но молоко… Молока не было. То самое, «дорогое», закончилось.
— Ладно, сейчас сходим, — сказал он дочери, натягивая на нее колготки. Соня брыкалась и орала. Оказалось, надеть колготки на двухлетку — это как натянуть презерватив на осьминога.
В магазине он уверенно направился к полкам с акциями.
— Так, молоко «Красная цена»… Пойдет. Макароны… Ого, цены. Ладно, возьмем эти, серые. Курица…
На кассе выяснилось, что Артем схватил киндер-сюрприз.
— Положи на место, — строго сказал Валера. — Это нецелесообразно.
— Хочу! — заныл Артем. — Мама всегда покупает, если я хорошо себя веду!
— Мама транжира, а папа экономный. Положи.
Артем закатил истерику прямо у кассы. Люди смотрели осуждающе. Валера вспотел. Он купил этот проклятый киндер, лишь бы сын замолчал. Минус сто рублей из бюджета.
Дома он варил суп. Курица оказалась какой-то синюшной, бульон мутным. Дети есть отказались.
— Не буду! — Соня выплюнула ложку. — Кака!
— Ешь, вкусно! — рычал Валера.
— Не вкусно! Мама вкуснее делает!
К обеду выяснилось, что закончились памперсы. Карина предупреждала, но он пропустил мимо ушей. Валера побежал в аптеку. Увидев цену на пачку привычных японских подгузников, он присвистнул.
— Дайте какие-нибудь подешевле, — попросил он.
Ему дали. Через три часа у Сони началась жуткая аллергия. Попа покраснела, ребенок орал благим матом. Пришлось бежать за мазью (минус четыреста рублей) и нормальными памперсами (минус полторы тысячи).
Бюджет трещал по швам. А прошел только день.
Вечером Валера понял, что он устал. Не так, как на работе, где устаешь головой или спиной. Он устал всем существом. Шум, постоянное «папа, дай», «папа, хочу», разбросанные игрушки, которые появляются на полу через секунду после уборки, гора посуды в раковине.
Он сел на диван, закрыл глаза. Хотелось есть. Но нормальной еды не было, только серые макароны и синяя курица. Заказать пиццу? Денег нет. На карте есть, но условия спора…
— Черт, — выругался он.
В воскресенье утром Артем проснулся с температурой. 38,5. Валера запаниковал. Он звонил Карине, но телефон был вне зоны доступа (Антонина Павловна, мудрая женщина, отобрала у невестки мобильник: «Отдыхай по-настоящему»).
Он позвонил матери.
— Мам, у Темы жар! Что делать?
— Врача вызывай, — спокойно ответила мать. — Или скорую, если высокая. И в аптеку иди. Нурофен есть?
Нурофена не было. Валера побежал в аптеку. Денег из «бюджета» не осталось. Пришлось лезть в «заначку на лодку». Он покупал сироп, свечи, апельсины (врач сказал, витамин С нужен), и с каждой пикающей на кассе позицией в его голове что-то щелкало.
Он вдруг вспомнил, как Карина просила полторы тысячи на крем. И как он ей отказал.
Он вспомнил ее сапоги. Клееные-переклеенные.
Он посмотрел на свои руки. Он держал пакет с лекарствами, а в кармане лежала карта, на которой была его зарплата. И он понял, что эта зарплата не его. Вообще не его. Она — это здоровье детей, это спокойствие жены, это уют в доме.
Вечером воскресенья, когда температура у Артема спала, и дети уснули, Валера сидел на кухне. Вокруг был бардак. В раковине гора посуды (он так и не нашел сил помыть). На полу крошки. Он ел холодный бутерброд и смотрел на ту самую японскую катушку, лежащую на подоконнике. Она блестела холодно и равнодушно.
— Идиот, — сказал он громко в тишину. — Какой же я идиот.
***
В понедельник утром дверь открылась. На пороге стояли родители и Карина. Она выглядела немного лучше — посвежевшая, выспавшаяся, но глаза были тревожными. Она сразу бросилась в детскую.
— Как они?
— Нормально, — хрипло сказал Валера. Он не брился два дня, под глазами залегли тени. — У Темы температура была, но сбили. Спят еще.
Антонина Павловна прошла на кухню, оглядела поле битвы.
— Ну что, экономист? Как бюджет? Уложился?
Валера достал из кармана чек из аптеки и пустую упаковку от дешевых памперсов.
— Не уложился, — тихо сказал он. — Мам, пап… вы идите. Нам с Кариной поговорить надо.
Родители переглянулись. Виктор Петрович одобрительно хмыкнул, заметив вид сына.
— Пошли, мать. Пусть разбираются.
Когда дверь за ними закрылась, Валера подошел к Карине. Она стояла у окна, сжавшись, ожидая очередного разноса за то, что «бросила его одного».
— Карин, — начал он. Голос звучал непривычно глухо. — Прости меня.
Она обернулась, удивленно моргнув.
— Что?
— Прости. Я… я не знал. Точнее, не хотел знать. Это ад. Просто ад. Как ты с этим каждый день справляешься, я не понимаю. И еще выглядеть умудряешься…
Он порылся в кармане, достал свою банковскую карту.
— Вот.
— Что это? — она смотрела на пластик как на бомбу.
— Это карта. Пин-код — год твоего рождения. Бери.
— Валера, ты чего? — она испугалась. — Мне не надо всю. Ты просто выделяй…
— Бери, я сказал! — он взял ее руку и вложил карту в ладонь. — Привяжи к своему телефону. Трать на все, что нужно. На продукты, на детей, на себя. Сапоги купи. Нормальные, кожаные, дорогие. Крем этот свой купи, три банки.
— А как же лодка? — тихо спросила она.
Валера посмотрел на катушку на подоконнике. Взял ее, повертел в руках.
— Авито, — сказал он решительно. — Продам. Как новая, с руками оторвут. Деньги — тебе на сапоги и на куртку нормальную.
— Валер… ты серьезно?
Он подошел и обнял ее. Впервые за долгое время не дежурно, не для галочки, а крепко, прижимая к себе, вдыхая запах ее волос. От нее пахло шампунем свекрови, и этот запах вдруг показался ему самым родным.
— Серьезно, Кариш. Я дурак был. Думал, я царь горы, раз деньги в дом ношу. А оказалось, я просто банкомат с функцией ворчания. Спасибо родителям, вправили мозги.
Карина уткнулась ему в плечо и заплакала. Тихо, с облегчением.
— Ну все, все, — гладил он ее по спине. — Не реви. А то крем потечет… которого нет. Сегодня вечером поедем в торговый центр. Вместе. Я с детьми посижу в игровой, а ты иди по магазинам. И без покупок не возвращайся.
— А рыбалка? — всхлипнула она.
— Да ну ее к лешему, эту рыбалку. В следующие выходные к родителям поедем. Помогу отцу теплицу перекрыть. А то он прав: мужиком надо быть, а не куркулем.
Валера посмотрел на гору посуды в раковине и вздохнул.
— И посудомойку надо купить. В кредит, наверное, или с премии. Потому что мыть это руками — это нецелесообразно. Жизнь на это тратить нельзя.
Карина рассмеялась сквозь слезы. И в этом смехе Валера услышал то, что, казалось, потерял навсегда — надежду на то, что они снова станут не просто соседями по квартире, а семьей. Где никто не выпрашивает право на жизнь, а просто живет. Вместе.
