— Подписывай дарственную, или я разрушу твой брак с моим сыном, — Валентина Петровна смотрела на меня, как кобра перед броском. В руках она сжимала потертый кожаный портфель — наследство покойного мужа-юриста. — У тебя есть время до восьми вечера.
— Вы что, белены объелись? — я отшвырнула папку, и листы разлетелись по кухне. — Это квартира моей бабушки! Она в блокаду выжила ради этих стен!
— Была твоей бабушки. Теперь будет Аллочкиной. Влад женится только при наличии жилплощади — его родители поставили условие.
— Пусть ваш Влад подавится своими условиями! — я схватила телефон. — Где Андрей? Он знает об этом цирке?
Свекровь медленно достала из портфеля старенький диктофон — такой же допотопный, как ее методы:
— Андрюша сделает так, как скажет мама. Он хороший мальчик. Не то что его жена-шал.ава.
Пять лет назад я столкнулась с Андреем у полок с гречкой. Банка томатной пасты выпала из его рук и разбилась о мои новые белые кеды. Красное месиво растеклось по полу, как в дешевом триллере.
— Господи, простите! Я куплю вам новые! — он метался с салфетками, размазывая катастрофу по линолеуму.
— Да ладно, кеды китайские, сто рублей всего, — я рассмеялась, глядя на его панику.
— Нет-нет, я настаиваю! Давайте хотя бы кофе выпьем? Прямо сейчас? В «Шоколаднице» напротив?
У него были честные карие глаза и ямочка на подбородке. Я согласилась.
Через полгода он сделал предложение на том же месте — между полками с гречкой и макаронами. Опустился на колено прямо в луже пролитого кем-то молока. Весь магазин аплодировал.
Валентина Петровна тогда источала елей:
— Танечка, золотце, какая же ты хозяюшка! И квартирка своя, и ремонт со вкусом! — она ощупывала мои шторы, как таможенник контрабанду. — Небось, дорогие? Турецкие?
— Икеевские, — отвечала я.
— Ой, да ты что! Не скажешь! Прямо как из дорогого салона! А паркет-то, паркет! Настоящий штучный!
Она ползала по моей однушке в центре, как опытный риелтор. Даже в санузел заглянула, проверила, не течет ли бачок.
После свадьбы Андрей перевез к моей однушке три баула барахла и коллекцию кактусов. Его съемная комната на Выхино осталась в прошлом.
— Как хорошо просыпаться не под грохот электричек! — потягивался он в нашей спальне с окнами во двор-колодец.
Через месяц начались визиты свекрови. Сначала по воскресеньям — с пирогами. Потом по средам — проведать. К концу года она приходила, когда вздумается.
— Я ж мать! — возмущалась она, когда я попросила звонить заранее. — Не чужая тетка с улицы!
Однажды пришла домой с температурой, отпросившись с работы. В спальне на моей кровати лежала свекровь. В моем халате. С огуречной маской на лице.
— Ой, Танечка, а я тут прилегла! Спинка разболелась, пока полы мыла. Кстати, ты плохо под холодильником протираешь — там пыли!
— Валентина Петровна, вы… вы в моей кровати. В моем халате.
— Ну и что? Не жалко, поди? Или жалко? — она села, огурцы посыпались на мою подушку. — Вот, значит, какая ты! Жадная! Андрюша! Андрю-юша!
Андрей примчался с работы. Я ждала, что он возмутится. Но он погладил маму по голове:
— Мамочка устала, пусть отдохнет. Тань, ты же не против?
В тот вечер я первый раз спала на диване.
Алла — младшая сестра Андрея — была шедевром материнского воспитания. В свои двадцать три она успела бросить три института, провалить четыре собеседования и сменить пять парней.
— Аллочка ищет себя! — оправдывала ее Валентина Петровна. — Она же творческая личность! Не то что некоторые — отсидел восемь часов в конторе и доволен!
Намек толщиной с бревно. Я — офисный планктон, Алла — свободная художница. То, что художница жила на мамину пенсию и подачки брата, никого не смущало.
Два месяца назад Алла притащила Влада — мажора лет тридцати с золотой кредиткой папы-автодилера.
— Мы женимся! — объявила она за семейным ужином (на моей кухне, из моих продуктов). — Правда, Владик?
Владик жевал мой фирменный лазаньевый рулет и кивал:
— Ага. Только предки сказали — без квартиры ни шагу к загсу. Типа, проверка на зрелость.
— Так пусть купят! — вырвалось у меня.
Стол замолчал. Валентина Петровна сверлила меня взглядом:
— Танечка, родственники должны помогать друг другу. Вот у тебя квартира есть…
— И?
— И можно бы поделиться. Временно. На годик.
— На годик? Вчетвером в однушке?
Алла закатила глаза:
— Боже, какая ты мелочная! Могла бы и подарить! Тебе она даром досталась, а мне мама ничего не может дать!
— Потому что твоя мама всю жизнь проработала библиотекарем, а моя бабушка — врачом-хирургом! И квартиру она заработала, а не выиграла в лотерею!
Ужин закончился скандалом. Влад обозвал меня жлобихой. Алла рыдала. Валентина Петровна собрала свою тройку банок с вареньем (которые приносила в качестве «гостинца») и процедила:
— Запомни, девочка. Кто не помогает семье — тот враг семьи.
Следующие недели были адом. Валентина Петровна названивала Андрею каждый час. То сердце прихватило, то давление скачет, то сон плохой приснился.
— Во сне видела, что ты от меня отвернулся! Из-за жены! Она тебя против родных настраивает!
Андрей мрачнел, отдалялся, спал на диване. Классика жанра — мамочка дрессировала сыночка, как Павлов собаку.
Вчера вечером он не пришел ночевать. Написал смс: «Я у мамы. Ей плохо».
А сегодня в девять утра в дверь ввалилась свекровь. С папкой документов, нотариусом (!) и победной улыбкой.
— Вот, — она швырнула на стол дарственную. — Подписывай. Иначе пеняй на себя.
— Вы серьезно привели нотариуса? В мою квартиру? Без моего разрешения?
Нотариус — молодая девица с кислым лицом — пожала плечами:
— Меня попросили засвидетельствовать добровольную передачу имущества. Триста долларов за выезд.
— Валентина Петровна, идите вы знаете куда. Вместе с вашим цирком.
Свекровь достала диктофон:
— А вот что думает Андрей о женщине, которая спит с его начальником.
Из диктофона лился мой голос. Обрывки фраз, склеенные так умело, что получалась практически порн.ография:
— «Игорь… да, начальник Андрея… вчера… в кабинете… я не могла отказать… такой настойчивый…»
Меня затошнило. Это была запись моего разговора с подругой Ленкой. Я жаловалась, что начальник мужа, Игорь Палыч, достает меня звонками — просит помочь с отчетностью, так как я бухгалтер. «В кабинете» — это он просил прийти к нему в кабинет. «Не могла отказать» — пришлось согласиться, потому что от него зависит премия Андрея.
— Вы… вы смонтировали запись?
— Я защищаю сына от шавки! — Валентина Петровна торжествовала. — Подписывай, или Андрей получит полную версию. С видео.
— Какое еще видео?! — я вскочила.
— А такое. Где ты выходишь из офиса Игоря. Поздно вечером. Поправляя юбку.
Я вспомнила тот вечер. Юбку зацепила за ручку двери, когда выходила. Пришлось поправлять. Но на видео это выглядело бы…
— Вы следили за мной?
— Я нанимала детектива. За такую квартиру не грех потратиться.
Нотариус нервно закашлялась:
— Я, пожалуй, пойду. Это уже не моя компетенция.
— Стоять! — рявкнула свекровь. — Триста долларов отработать надо!
Дверь распахнулась с таким грохотом, что с полки упала ваза — подарок свекрови на годовщину свадьбы. Китайский фарфор разлетелся на осколки.
На пороге стоял не Андрей. Влад. Бледный, с трясущимися руками.
— Валентина Петровна… Алла… она…
— Что с Аллочкой?! — свекровь бросилась к нему.
— Она в больнице. Пыталась вены вскрыть. Я… я сказал, что не женюсь. Даже с квартирой. Мои родители нашли мне невесту. С двумя квартирами и домом в Испании.
Валентина Петровна осела на стул:
— Как… как вскрыть? Она же… она же ждет ребенка!
Влад отшатнулся:
— Какого ребенка?! Она сказала, что аб.орт сделала месяц назад!
— Або.рт?! — свекровь хватала ртом воздух. — Но… но она клялась, что сохранит! Что это ваш ребенок!
— Это не мой ребенок был. Она призналась. От какого-то Жени с дискотеки. Даже фамилии не знает.
В квартире повисла тишина. Только капала вода из неплотно закрытого крана.
— Я приехал, — продолжил Влад, — сказать, чтобы вы ехали в больницу. Третья городская, реанимация. Порезы не глубокие, но… ей нужна мать.
Валентина Петровна медленно поднялась. Посмотрела на меня, на разбитую вазу, на документы на столе. Молча собрала бумаги в папку.
— Я… я должна ехать.
Она вышла, забыв даже портфель.
Через час приехал Андрей. Я сидела среди осколков вазы и плакала. От напряжения, от облегчения, от жалости к Алле.
— Таня! Господи, что случилось? Мама звонила, рыдала, ничего не объяснила!
Я рассказала все. Про шантаж, про диктофон, про Аллу. Андрей слушал, бледнея с каждым словом.
— Она… мама… нанимала детектива? Следила за тобой?
— И смонтировала компромат. Вот, послушай, — я включила диктофон, который свекровь забыла.
Андрей дослушал до конца. Потом взял устройство и со всей силы швырнул в стену. Пластик разлетелся, как китайская ваза.
— Су.ка! — он редко ругался. — Как она могла?!
— Андрей…
— Нет, ты не понимаешь! Она всю жизнь так! С отцом так же! Довела его до инфаркта своими проверками и слежками! Думала, он изменяет! А он просто подрабатывал таксистом по ночам, чтобы Аллке на институт копить! Который она бросила через месяц!
Он рухнул на диван, закрыв лицо руками:
— Я думал, с тобой она изменится. Примет тебя. Но она… она чудовище. Прости меня. Прости, что не защитил.
— Ты не знал…
— Знал! — он вскочил. — Знал, какая она! Но надеялся, что это пройдет! Что она успокоится!
Мы молчали, обнявшись среди осколков прошлой жизни.
Алла выписалась через неделю. Влад исчез — улетел с новой невестой в Испанию смотреть дом. Валентина Петровна продала свою двушку за бесценок — срочно нужны были деньги на психиатрическую клинику для дочери.
— Таня, — она стояла на пороге, постаревшая на десять лет. — Я… я хочу извиниться.
— Не надо, Валентина Петровна.
— Нет, выслушай. Я всю жизнь думала, что лучше знаю, как надо. Контролировала мужа — довела до могилы. Баловала дочь — вырастила инфантила. Манипулировала сыном — чуть не разрушила его семью. Я… я ядовитая мать.
— Вы просто…
— Я чудовище. И знаешь, что самое страшное? Алла призналась врачам — она специально резала вены напоказ. Знала, что неглубоко. Хотела, чтобы Влад испугался и вернулся. Научилась у меня. Манипулировать.
Она протянула мне ключи:
— Это от вашей двери. Больше не приду без спроса. И вообще… не приду. Андрей знает, где меня найти, если захочет.
Через месяц мы получили письмо. Валентина Петровна с Аллой уехали в Краснодар, к сестре свекрови. Начинать жизнь заново.
Андрей долго держал письмо в руках:
— Знаешь, может, это к лучшему? Расстояние лечит.
— А ты хочешь общаться с ней?
— Когда-нибудь. Когда научусь прощать. И когда она научится не лезть в чужую жизнь.
Вчера раздался звонок в дверь. На пороге стояла Алла. Похудевшая, без макияжа, в простой одежде.
— Привет, Таня. Можно войти?
Я впустила ее. Она прошла на кухню, села на краешек стула:
— Я работаю. В Краснодаре, в детском центре. С трудными подростками. Понимаешь, я наконец поняла, каково это — когда тебя с детства программируют на манипуляции. Хочу помогать таким же сломанным детям.
Она протянула конверт:
— Это тебе. Десять тысяч. Знаю, смешная сумма за все, что мама с тобой сделала. Но это мой первый честно заработанный долг. Буду присылать каждый месяц, пока не верну хотя бы моральный ущерб.
— Алла, не надо…
— Надо. Мне надо. Для собственного исцеления. И еще… мама умерла два месяца назад. Инсульт. Я не стала говорить Андрею — пусть живет спокойно.
Она ушла, оставив меня с конвертом и тяжелой правдой.
Вечером я рассказала Андрею. Он долго молчал, потом сказал:
— Знаешь, я ничего не чувствую. Ни жалости, ни облегчения. Она умерла для меня в тот день с дарственной.
Мы выбросили конверт с деньгами. Некоторые долги невозможно вернуть. Как и некоторых людей.
