— Я тебе кто, банкомат на районе? — Татьяна даже не повысила голос, но Павел почему-то сразу втянул шею. — Передай своей маме: лавочка закрыта.
— Ты с утра уже заведённая, что ли? — Павел уставился в кружку, будто там ответы плавали. — Таня, ну ты чего…
— Чего? — она усмехнулась, без смеха. — Давай начнём с простого: кто перевёл двадцать пять тысяч? Только не надо сейчас: “само ушло”, “банк ошибся”, “космос виноват”.
— Я перевёл, — Павел поднял глаза и сразу отвёл. — Ну и что? Маме надо.
— “Ну и что”, — повторила Татьяна. — Ты уже так говоришь, как будто это моя обязанность по расписанию: по понедельникам отчёты, по вторникам уборка, по средам — твоя мама.
— Она пожилой человек, — Павел резко выдохнул. — Ей тяжело.
— А мне легко? — Татьяна постучала ногтем по столу. — Я сейчас на работе сидела, увидела уведомление и чуть не вскипела. Это четвёртый перевод за месяц, Паш. Четвёртый. Я уже как бухгалтер у вас: июнь — три, май — два, апрель — четыре… Ты вообще понимаешь, сколько это?
— Ты считаешь чужие деньги? — Павел прищурился, будто нашёл, чем ответить.
— Какие чужие? — Татьяна наклонилась. — Это с моей карты ушло. С моей зарплаты. Ты мне сам вчера говорил: “На неделе потуже, подкопим”. А сегодня — бац — минус двадцать пять. И опять “маме надо”.
— Таня, не начинай, — Павел дёрнул плечом. — Мы семья. У нас всё общее.
— Общее — это когда мы оба решили, — отрезала она. — А не когда ты тихо взял мой телефон, открыл приложение и сделал перевод, как будто это твой карман.
— Я не “тихо”, — Павел поднял ладони. — Я просто… Ну ты спала. Мне некогда было с утра обсуждать. Мама звонила, ей срочно.
— “Срочно”, — Татьяна кивнула, будто отметила в блокноте. — У неё что, пожар?
— Холодильник умер, — сказал Павел. — Всё. Кончился. Ей продукты куда? Она одна.
— А почему “срочно” — это сразу мои деньги? — Татьяна откинулась на стуле. — Паш, ты в курсе, что у твоей мамы есть пенсия, есть рассрочки, есть магазины, есть её взрослый сын?
— У неё пенсия маленькая! — Павел повысил голос. — Девятнадцать тысяч. Ты сама видела.
— Видела, — спокойно сказала Татьяна. — И видела, как она каждый год куда-то ездит. И как у неё телевизор новый. И стиралка не древняя. А мне рассказывают, что она “бедная-несчастная”.
— Ты сейчас про что? — Павел встал, прошёлся по кухне. — Тебе жалко, да? Жалко маме помочь?
— Мне жалко быть дурой, — ответила Татьяна. — Два года, Паш. Два года я перевожу. Сначала “на лекарства”, потом “на коммуналку”, потом “на ремонт”, потом “на подарок себе, чтоб настроение было”. И знаешь, что самое смешное? Ты даже спрашивать перестал.
— Потому что это естественно, — Павел резко развернулся. — Ты жена. Мы вместе. Всё.
— Естественно — это когда благодарят, — сказала Татьяна. — А меня не то что не благодарят. Меня ещё и… — она замолчала на секунду, как будто выбирала, чем не выругаться. — Меня ещё и полощут.
— Кто тебя полощет? — Павел сделал вид, что не понял, но глаза дрогнули.
— Твоя мама, — ровно сказала Татьяна. — Сегодня я к ней заезжала. Забрать кастрюлю, которую выпросили “на недельку”. Помнишь?
— Ну.
— Я зашла — у неё чисто, аккуратно, на столе чай. Она такая: “Проходи, садись”. И потом — бац. “Работаешь, а толку?” — Татьяна криво улыбнулась. — Я даже сначала не поняла. А потом поняла.
— Она просто… она переживает, — Павел сказал это слишком быстро.
— Переживает? — Татьяна подняла брови. — Она мне прямо в лицо сказала: “Ты жена никакая. Павлуша худой. Ты только на себя работаешь”. И ещё: “Я ему говорю — разводись”. Это она тоже “переживает”?
Павел замолчал. Руки опустились. Он уже не ходил кругами — он стоял, как школьник у директора.
— Она так сказала? — тихо спросил он.
— Да, — Татьяна не моргнула. — И я смотрела на неё и думала: “Вот это наглость”. Я два года перевожу ей деньги, а она меня учит жить и советует тебя от меня оторвать, как будто я у вас лишняя.
— Таня, ну… мама… — Павел сглотнул. — Она не со зла.
— Не со зла? — Татьяна встала и подошла ближе. — А ты откуда знаешь? Ты что ей рассказываешь, Паш?
— Ничего, — Павел отвёл взгляд.
— Не ври, — она сказала спокойно, но в этом “не ври” было больше угрозы, чем в крике. — “Полуфабрикаты разогреваешь” — это кто ей сказал? Я? Соседка? Марсиане?
Павел молчал.
— Значит, ты, — Татьяна кивнула. — Ты туда ходишь, сидишь на её кухне, и вместо того чтобы сказать: “Мам, хватит”, ты ей поддакиваешь. А потом приходишь ко мне и говоришь: “Переведи”.
— Я не поддакиваю, — Павел сорвался. — Я просто слушаю! Она старшая! Она мать! Её не переделаешь!
— А меня можно? — Татьяна усмехнулась. — Меня можно переделывать под “удобную”: чтобы работала, платила, молчала, ещё и улыбалась.
— Ты сейчас специально всё обостряешь, — Павел стукнул ладонью по столу. — Я прошу один раз — на холодильник. Всё. И дальше разберёмся.
— “Один раз” у тебя уже был, — Татьяна покачала головой. — Полгода назад: “в последний раз, честно”. Потом ещё “в последний раз”. Паш, у тебя “последний раз” как сезонное явление.
— Таня, не будь… — он запнулся, поискал слово помягче, но не нашёл. — Не будь такой жёсткой. Это же мама.
— А я кто? — Татьяна сжала губы. — Я тебе кто? Кошелёк? Рабочая лошадь? Я два года себе ничего нормального не купила, отпуск переносила, потому что “маме надо”. И в ответ — “жена никакая”.
— Ты драматизируешь, — Павел попробовал улыбнуться, но улыбка вышла злой. — Маме тяжело, а ты считаешь.
— Я не считаю. Я смотрю на реальность, — сказала Татьяна. — Давай так. Ты хочешь помогать — помогай. Со своей карты. Со своей зарплаты. И без командного тона.
— У меня сорок тысяч, — Павел всплеснул руками. — Что я ей дам? Пять? Десять? Это капля.
— Тогда ищи подработку, — спокойно сказала Татьяна. — Или вторую работу. Или… не знаю. Но моя зарплата — не ваш семейный фонд.
— Ты эгоистка, — выплюнул Павел. — Ты о моей семье не думаешь.
— Я о твоей семье два года думала, — Татьяна подняла палец. — И знаешь что? Моя очередь думать о себе.
Павел сел, провёл ладонью по лицу.
— Хорошо. — Голос у него стал ровным, нехорошо ровным. — Ты сейчас скажешь “нет”, мама останется без холодильника, ей станет плохо. Ты этого хочешь?
— Вот оно, — Татьяна кивнула. — Манипуляция. “Ей станет плохо из-за тебя”. Паш, я не врач и не виноватая. И если ей плохо, пусть вызывает скорую, а не меня.
— Ты вообще слышишь себя? — Павел вскочил. — Это же родной человек!
— Мне родной человек — это ты, должен быть, — тихо сказала Татьяна. — А ты сейчас стоишь и защищаешь её право лезть в мою жизнь и в мой карман. И ещё пытаешься сделать меня виноватой.
— Потому что ты ведёшь себя холодно! — выкрикнул Павел. — Ты всё время как бухгалтер: “сколько”, “куда”, “зачем”.
— А как надо? — Татьяна подняла брови. — Как кукла: “да, конечно, берите”? Я тебе не кукла.
Павел подошёл ближе, попытался взять её за плечи.
— Таня, давай спокойно. Ну сорвались. Мы же можем решить. Переведи на холодильник — и всё. Потом будем по-другому.
Татьяна отстранилась.
— Нет.
— Таня…
— Нет, — повторила она. — И ещё. Ты больше не трогаешь мой телефон. Никогда. Ни под каким предлогом. Если ещё раз увижу перевод без моего согласия — это уже не разговоры.
— Ты мне угрожаешь? — Павел сузил глаза.
— Я тебе обозначаю правила, — сказала Татьяна. — Потому что раньше правил не было. Было “мама сказала”.
— Ты прямо как чужая стала, — Павел выдохнул. — Я, значит, с тобой жизнь строю, а ты мне про правила.
— Жизнь? — Татьяна усмехнулась. — Ты строишь не со мной. Ты строишь с мамой. А я у вас как спонсор проекта.
Павел молча взял куртку. Не сказал “извини”. Не сказал “давай поговорим”. Только бросил:
— Раз так — я к маме. Ей реально плохо. И да, это из-за тебя.
Татьяна кивнула, будто устала спорить.
— Иди.
— Ты даже не остановишь? — Павел замер в дверях, как будто ждал сцены.
— Нет, — сказала Татьяна. — Я устала тебя останавливать. Два года.
Он хлопнул дверью. В квартире стало тихо, даже слишком. Татьяна прошла на кухню, села, посмотрела на свой чай — уже остыл. Внутри было странно: не истерика, а пустота. Как после длинной дороги, когда наконец остановился и понял, что ноги не твои.
Телефон пискнул. Сообщение.
Павел: “Остаюсь у мамы. Ей плохо. Подумай над своим поведением.”
Татьяна прочитала и медленно положила телефон экраном вниз.
— Конечно, — сказала она вслух. — “Поведение”.
На следующий день Павел не пришёл. И на следующий тоже. Татьяна работала, возвращалась домой, ела, мыла посуду, ложилась спать. Никому не звонила. Ей казалось: если она сейчас начнёт писать и объяснять — её снова втянут, снова заставят оправдываться.
На третий день ей позвонила свекровь. Татьяна посмотрела на экран, не взяла. Через минуту — снова. Потом пришло сообщение: “Павлу плохо. Ты довольна?”
Татьяна закрыла глаза, вдохнула, выдохнула и набрала Павла сама.
— Ну? — голос у него был чужой, жёсткий.
— Я хочу понять, — сказала Татьяна ровно. — Ты правда считаешь, что я должна содержать твою мать?
— Я считаю, что ты должна уважать мою семью, — отрезал Павел. — И не строить из себя хозяйку денег.
— Я не хозяйка денег. Я хозяйка своей жизни, — ответила Татьяна. — И я больше не буду платить за вашу “семью”, где меня считают никем.
— Мама сказала, ты вообще… — начал он, и Татьяна усмехнулась.
— Опять “мама сказала”. Паш, ты взрослый или нет?
Он молчал.
— Ладно, — сказала Татьяна. — Давай так. Ты возвращаешься, и мы разговариваем. Но без мамы в телефоне. Без “она сказала”. И без переводов.
— Я подумаю, — буркнул Павел и сбросил.
На четвёртый день он вернулся. Открыл дверь своим ключом, вошёл, бросил сумку у стены. Лицо у него было такое, будто он пришёл не домой, а на разборку.
— Поговорим? — спросил он.
— Говори, — Татьяна сидела за кухонным столом, чашка в руках, взгляд спокойный.
Павел сел напротив, выпрямился.
— Я понял, что ты устала. И что тебе кажется, будто тебя используют.
— Не кажется, — сказала Татьяна.
— Хорошо. Используют, — согласился он, но в голосе было раздражение. — Но мама — это мама. Я её не брошу.
— Не бросай, — кивнула Татьяна. — Только не за мой счёт.
— Ты понимаешь, что тогда всё рухнет? — Павел наклонился вперёд. — Она без денег не вытащит.
— А ты понимаешь, что у нас уже всё рухнуло? — Татьяна посмотрела прямо. — Потому что ты выбрал схему: “Таня платит — всем удобно”.
— Ты можешь хоть раз просто помочь, не считая? — Павел резко спросил. — По-человечески?
Татьяна молча открыла банковское приложение, положила телефон на стол экраном к нему.
— Вот. Два года. Посмотри. И потом скажи мне “хоть раз”.
Павел пролистал, побледнел, потом начал краснеть.
— Это… это много, — выдавил он.
— Наконец-то, — тихо сказала Татьяна. — А теперь слушай: я больше так не живу. Либо ты со мной строишь семью, либо ты с мамой. Но я третьей в этом треугольнике не буду.
Павел открыл рот, хотел что-то сказать — и в этот момент у Татьяны зазвонил телефон. Не подруга. Галина Сергеевна.
Татьяна посмотрела на экран, потом на Павла.
— Вот и проверим, — сказала она спокойно. — Кого ты сейчас выберешь.
И не сбросила звонок.
— Алло, — сказала Татьяна в трубку, не меняя тона.
— Ты чего творишь?! — свекровь заорала так, будто была рядом на кухне. — Ты сына против матери настраиваешь! Ты что себе позволяешь?!
Павел дёрнулся, будто его ударили, и протянул руку к телефону:
— Мам, подожди, давай…
Татьяна подняла ладонь, не отдавая аппарат.
— Галина Сергеевна, — сказала она спокойно, — давайте без крика. Вы хотели разговора — говорите.
— Разговор?! — свекровь фыркнула. — Ты два года деньги переводишь и нос воротишь, как барыня! А теперь что? Решила показать характер? Да кому ты нужна с таким характером?
Павел побледнел.
— Мам, ну хватит…
— А ты молчи, Павлуша! — отрезала свекровь. — Я мать! Я лучше знаю! Это она тебя держит на коротком поводке! Деньги у неё — вот и корчит из себя.
Татьяна усмехнулась.
— Деньги у меня, потому что я работаю. А вы считаете, что можете распоряжаться ими, как своими.
— Не мои? — свекровь взвизгнула. — А кто тебя в семью пустил? Кто тебе мужа дал? Ты в брак зачем шла? Чтобы всё под себя?
— Я в брак шла жить с мужем, — сказала Татьяна. — А не с вашей рукой в моём кошельке. И ещё: вы вчера мне сказали, что я жена никакая и что Павлу надо разводиться. Так вот — поздравляю. Вы почти добились.
Павел вскочил:
— Таня…
Татьяна подняла глаза, и Павел сел обратно, как подкошенный.
— Ты слышишь? — свекровь в трубке захлебнулась злостью. — Она меня ещё и обвиняет! Да ты… да ты…
— Давайте проще, — перебила Татьяна. — Вы хотите денег на холодильник?
— Да! — рявкнула свекровь. — И не только! Ему надо жить нормально, а не с тобой, которая копейки считает!
— Тогда слушайте, — Татьяна говорила медленно. — Денег не будет. Ни на холодильник, ни “не только”. А Павел — взрослый. Пусть сам решает, как жить.
— Он мой сын! — свекровь почти визжала. — Он обязан!
— Вот именно, — сказала Татьяна. — Он обязан вам, да? Не мне. Не нашей семье. Вам. Поэтому пусть и живёт с вами.
Павел сорвался:
— Таня, ну ты зачем так… Мам, успокойся…
— Не “успокойся”! — свекровь переключилась на сына. — Павел, ты слышишь, как она со мной разговаривает? Ты мужчина или кто? Поставь её на место!
Татьяна положила телефон на стол и включила громкую связь.
— Ну, — сказала она Павлу. — Давай. Ставь.
Павел сидел с открытым ртом. Он явно не ожидал, что его вытащат на свет.
— Мам… — выдавил он. — Давай без этого.
— Без этого? — свекровь голосом стала ледяной. — Значит, ты выбираешь её?
Татьяна тихо сказала:
— Вот видишь, Паш. У тебя всегда только два варианта: “маму” или “не маму”. А где ты сам?
Павел посмотрел на неё так, будто впервые увидел.
— Я… я просто хочу, чтобы не было скандалов.
— Поздно, — ответила Татьяна. — Они уже есть. Потому что вы привыкли: если что — я плачу и молчу. А я больше не молчу.
Свекровь в телефоне перешла на шипение:
— Тогда слушай сюда, Таня. Ты думаешь, ты умная? Думаешь, тебе всё сойдёт? Я найду на тебя управу. Павел имеет право на половину. И деньги твои — общие. И вообще…
Татьяна кивнула, будто свекровь сидела напротив.
— Спасибо, что сами сказали слово “половина”, — спокойно произнесла она. — Паш, ты ей это обещал?
Павел опустил глаза.
— Паш, — повторила Татьяна. — Ты обещал маме половину моих денег?
— Я… я сказал, что мы разберёмся, — пробормотал он. — Что ты поймёшь…
— “Поймёшь”, — Татьяна усмехнулась. — То есть ты уже распорядился моими деньгами за моей спиной. Как удобно.
— Таня, я не…
— Всё, — она подняла руку. — Хватит. Галина Сергеевна, слушайте внимательно: я завтра иду к юристу. И если вы ещё раз будете угрожать, давить, звонить — я всё фиксирую. И ваши сообщения тоже.
Свекровь захохотала:
— Юрист! Да хоть президент! Ты никто! Ты без семьи пропадёшь!
— Я без вымогательства как-нибудь проживу, — спокойно сказала Татьяна и отключила звонок.
Павел сидел молча. Потом резко встал, будто его качнуло.
— Ты специально это сделала. Ты меня при ней выставила.
— Нет, Паш, — Татьяна подняла на него глаза. — Ты сам себя выставил, когда позволил ей командовать. Ты сам себя выставил, когда полез в мой телефон. Ты сам себя выставил, когда обещал “половину”.
Павел прошёлся по кухне, сжал кулаки.
— Ты думаешь, ты победила? — спросил он, почти шёпотом. — Думаешь, я уйду и всё?
— Я думаю, что я наконец перестала быть удобной, — сказала Татьяна. — И это тебе не нравится.
Павел резко подошёл к столу, схватил ключи, которые лежали в тарелочке у двери.
— На, — бросил он их на стол. — Забирай. Раз тебе так спокойнее. Я ухожу.
— Иди, — сказала Татьяна. И сама удивилась, как легко это слово вышло.
Павел замер.
— Ты серьёзно? Ты меня даже не остановишь?
— Нет, — ответила она. — Потому что ты и так не со мной. Ты просто ночуешь тут, когда маме удобно.
Павел хотел сказать что-то ещё, но только махнул рукой и вышел. Дверь хлопнула так, что дрогнула люстра.
Татьяна стояла минуту, слушая тишину. Потом села, налила себе воды. Руки дрожали, но внутри было — да, страшно — и спокойно одновременно. Как будто она наконец перестала держать на плечах чужой мешок.
На следующий день она действительно пошла к юристу. Молодой парень в очках выслушал, не делая больших глаз.
— Переводы маме мужа? Регулярные? — уточнил он.
— Да. И часть переводов, похоже, делал сам Павел с моего телефона, пока я спала.
— Это важно, — юрист кивнул. — Смотрите: по имуществу у вас аренда, общих детей нет, значит процесс будет проще. По деньгам — надо разобраться, с какого счёта уходили, какие были договорённости, есть ли переписка. И да: не давайте больше доступ к телефону, смените пароли, привяжите вход по биометрии.
— Я уже всё поменяла, — сказала Татьяна.
— Правильно. И готовьтесь: они могут давить, пугать “половиной”, “судом”, “заберём”. На самом деле всё не так страшно, если документы на вашей стороне.
Татьяна кивнула. И впервые за долгое время почувствовала не истерику, а твёрдую землю.
Через неделю Павел пришёл снова — не один. С ним была Галина Сергеевна. На лестничной площадке.
— Открывай, — сказала свекровь, как командир.
Татьяна дверь не открыла, говорила через неё:
— Я вас не приглашала.
— Мы пришли забрать вещи Павлуши! — свекровь повысила голос. — И поговорить по-человечески!
— Вещи он может забрать по списку и при свидетелях, — спокойно ответила Татьяна. — Поговорить “по-человечески” вы не умеете.
Павел попытался вставить:
— Таня, ну мы же…
— Паш, — Татьяна перебила, — если ты пришёл с мамой, значит, разговаривать опять будет она. А я уже наслушалась.
— Ты ещё пожалеешь, — свекровь зашипела. — Мы подадим, куда надо. Ты у нас попляшешь.
— Подавайте, — сказала Татьяна. — Только учтите: у меня тоже есть что показать. И банковские выписки, и сообщения, и факт, что вы два года жили за мой счёт и ещё требовали.
Павел молчал. И это молчание было хуже крика — оно показывало, что внутри у него пусто: ни “за жену”, ни “за себя”. Только “как мама скажет”.
Развод они оформили через два месяца. Павел пытался начать разговор про “накопления” и “совместное”, но когда Татьяна принесла распечатки переводов и переписку, где он сам пишет: “Маме срочно, переведи”, у него будто язык прилип.
— Ты что, реально всё сохранила? — спросил он в коридоре суда, уже без злости, устало.
— Я просто перестала верить словам, — ответила Татьяна. — Мне хватило.
Павел опустил глаза.
— Мама говорит, ты…
Татьяна подняла ладонь.
— Паш, всё. Уже не важно, что она говорит.
Он не ответил. Подписал бумаги и ушёл. Не громко, не театрально — просто исчез из её жизни, как исчезают люди, которые жили рядом, но не были рядом.
Весна ещё не началась — январь тянулся серым хвостом, мокрый снег под ногами хлюпал, во дворе ругались из-за парковки. Татьяна шла домой и думала: “Странно. Два года я боялась, что одна не справлюсь. А оказалось — я одна как раз и справлялась. Справлялась со всем. Кроме их аппетита”.
Дома она поставила чайник, села за стол. Телефон завибрировал: подруга.
Подруга: “В субботу выберемся? Просто погулять, без этих твоих вечных ‘мне надо экономить’.”
Татьяна улыбнулась — впервые за долгое время без напряжения — и написала:
Татьяна: “Давай. Я свободна.”
И добавила уже для себя, тихо, в пустой кухне:
— И мой кошелёк тоже свободен. Наконец-то.
