– Ты серьёзно? – спросил Сергей, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Римма сидела за столом, обхватив чашку с остывшим чаем обеими ладонями. Пальцы у неё побелели от напряжения. Она подняла взгляд. Глаза были усталые, но уже не злые — скорее опустошённые.
— Абсолютно.
— То есть ты просто… вычёркиваешь мою мать из своей жизни? Вот так, одним предложением?
Римма поставила чашку на стол. Звук керамики о дерево прозвучал неожиданно громко.
— Сергей, — сказала она очень ровно, — я не вычёркиваю её из жизни. Я вычёркиваю её из своей. Это разные вещи.
Он сел напротив. Хотелось курить, хотя он бросил уже четыре года назад.
— А как же я? — спросил он почти шёпотом. — Мы ведь… одна семья.
Римма долго молчала. Потом медленно покачала головой.
— Мы — да. А она — нет. Никогда не была. И ты это знаешь.
Сергей отвёл взгляд. Знал. Конечно, знал.
Всё началось не вчера и даже не пять лет назад, когда они поженились. Всё началось гораздо раньше — ещё в те времена, когда Римма была просто «девочкой Серёжи», а Галина Петровна уже привыкла решать за сына всё, что считала важным.
Сначала это были мелочи. «Римма, милая, ты же не будешь против, если я переставлю у вас посуду? У тебя всё не так стоит, сразу видно, что руки не оттуда растут…»
Потом мелочи стали крупнее. «Я вот смотрю на твою зарплату — и не понимаю, как ты вообще умудряешься что-то покупать. Может, я лучше сама схожу в магазин? У меня глаз наметанный…» Потом начались «советы», от которых Римма сначала краснела, потом бледнела, а потом просто уходила в другую комнату и закрывала дверь.
А Галина Петровна не унималась. Она звонила каждый день. Иногда по два раза. Иногда в девять утра в субботу, когда Римма только открывала глаза. Иногда в половине одиннадцатого вечера, когда они уже ложились спать.
«Серёженька, ты почему трубку не берёшь? Я же волнуюсь! А Римма твоя опять, наверное, в ванной сидит часами…»
Или:
«Я тут подумала — вам надо ребёнка. А то уже шестой год, а всё нет и нет. Наверное, Римма что-то не так делает. Пусть сходит к хорошему врачу, я знаю одного…»
Римма терпела. Терпела, когда свекровь приходила без предупреждения и начинала «наводить порядок» на их маленькой кухне. Терпела, когда Галина Петровна вслух сравнивала её стряпню со своей («ну ничего, научится ещё, если очень постарается»). Терпела даже тогда, когда свекровь в присутствии гостей начала рассказывать, как «бедный Серёжа женился на девочке без образования и без нормальной работы», и все неловко заулыбались, а Римма сидела с горящими щеками и смотрела в тарелку.
Она терпела шесть лет. А сегодня утром Галина Петровна позвонила в очередной раз. На этот раз с «серьёзной» просьбой. Ей нужно было, чтобы Римма отвезла её завтра в областную больницу на консультацию к платному кардиологу. Потому что «Серёжа вечно занят», а «ты же сидишь дома целыми днями, тебе не сложно».
Римма сидела дома, потому что работала удалённо — дизайнером интерьеров. У неё было три проекта в работе, дедлайны горели, а свекровь об этом даже не спрашивала. И вот тогда внутри что-то лопнуло. Не громко. Не с криком. Просто — лопнуло. Как перетянутая струна, которая годами звенела на пределе, а потом вдруг тихо, почти незаметно, порвалась.
Римма взяла телефон из рук Сергея, нажала на громкую связь и сказала ровно то, что сказала.
А потом положила трубку. И всё.
Теперь они сидели друг напротив друга на кухне, и между ними лежала эта тишина — уже не пустая, а наполненная.
— Ты хоть понимаешь, что будет дальше? — тихо спросил Сергей.
— Понимаю, — ответила Римма. — Она обидится. Очень сильно обидится. Будет звонить тебе каждый час. Плакать. Рассказывать всем родственникам, какая я неблагодарная тварь. Потом начнёт болеть — по-настоящему или притворно, неважно. А ты будешь метаться между нами и чувствовать себя виноватым. Как всегда.
Он опустил голову.
— И что мне теперь делать?
— То, что ты должен был делать все эти годы, — спокойно сказала Римма. — Выбирать.
Сергей долго молчал.
Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на мокрый асфальт под фонарём.
— Я не хочу выбирать между вами, — наконец сказал он.
— А я не хочу больше быть запасным вариантом, — ответила Римма. — Когда тебе удобно — я жена. Когда маме плохо — я никто. Так не бывает, Серёж. Либо я часть твоей жизни, либо я декорация, которую можно убирать, когда она мешает.
Он обернулся. В глазах стояла такая тоска, что у Риммы на секунду сжалось сердце.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо.
— Я знаю, — кивнула она. — Но этого уже недостаточно.
Сергей вернулся к столу, сел, взял её холодные пальцы в свои ладони.
— Дай мне хотя бы день, — попросил он. — Один день. Я поговорю с ней. Серьёзно поговорю. Не так, как раньше.
Римма смотрела на него долго-долго.
Потом медленно высвободила руки.
— Хорошо, — сказала она. — Один день.
Она встала, взяла чашку и пошла к раковине. Сергей остался сидеть, глядя ей в спину. Он знал, что завтра будет очень тяжело. Он знал, что мать не сдастся просто так. Он знал, что шесть лет привычки не исчезнут за одну ночь.
Но он также знал — и это знание пришло только сегодня, — что если он сейчас снова промолчит, то потеряет Римму. Не завтра. Не через месяц. Уже сейчас. И эта мысль была страшнее всего, что могла сказать или сделать Галина Петровна.
Он достал телефон. Открыл чат с матерью. Пальцы немного дрожали.
«Мам, завтра в 11 утра я приеду. Нам нужно поговорить. Очень серьёзно.
Не звони Римме больше. Никогда.
Это не просьба.»
Он нажал «отправить». И только тогда почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Не сильно. Не легко. Но — сдвинулось.
На следующее утро Сергей проснулся раньше обычного. За окном ещё темно, только фонари на улице слабо пробивались сквозь занавески. Римма спала, повернувшись к стене, дыхание ровное, но он знал — она не спала полночи. Он тоже почти не спал.
Он встал тихо, чтобы не разбудить её, накинул куртку прямо поверх футболки и вышел в подъезд. В лифте посмотрел на своё отражение в зеркале — лицо осунувшееся, под глазами тени. Похож на человека, который собирается на войну.
Галина Петровна жила в старой девятиэтажке на другом конце города. Подъезд пахнул как всегда: кошачьей мочой, вчерашним супом и сыростью. Сергей поднимался пешком — лифт снова сломался.
Дверь открыла сразу, будто стояла за ней и ждала.
— Сынок… — голос дрогнул, глаза мгновенно наполнились слезами. — Проходи, я чайник только что поставила.
Он прошёл в прихожую, не разуваясь.
— Мам, нам нужно поговорить.
Она замерла с тапочками в руках.
— Что случилось? У Риммы что-то? Она вчера так грубо…
— Нет, — перебил он. — У Риммы всё нормально. Это у нас с тобой что-то случилось.
Галина Петровна медленно опустила тапочки на пол.
— Ты о чём?
Сергей прошёл в комнату, сел на краешек дивана. Мать осталась стоять в дверях.
— Я о том, что ты уже шесть лет делаешь с моей женой. И со мной заодно.
Она всплеснула руками.
— Серёженька, ну что ты… Я же только добра желаю! Я же мать!
— Мам, послушай меня внимательно. Один раз. Без перебивании.
Она сжала губы, но кивнула.
Сергей говорил медленно, стараясь не повышать голос.
— Ты звонишь каждый день. Иногда по несколько раз. Ты приходишь без предупреждения. Ты переставляешь вещи в нашем доме. Ты критикуешь Римму при посторонних. Ты рассказываешь всем, какая она неудачница, что у неё нет нормальной работы, что она не может родить, что она вообще не пара мне. Ты требуешь, чтобы она возила тебя по врачам, по магазинам, по делам — потому что «я же сижу дома». Ты ни разу не спросила, чем она занимается, сколько зарабатывает, какие у неё планы. Ты просто решила, что она — приложение к твоему сыну. И это приложение должно быть удобным, послушным и бесплатным.
Галина Петровна открыла рот, но он поднял ладонь.
— Я ещё не закончил.
Она закрыла рот.
— Я всё это терпел. Потому что ты моя мама. Потому что я не хотел тебя обижать. Потому что думал — со временем ты привыкнешь, поймёшь, что Римма не чужая. Но ты не привыкла. Ты только усилила давление. И вчера она просто сказала: хватит. И я с ней согласен.
Слёзы уже текли по щекам матери, но она молчала.
— Теперь будет так, — продолжил Сергей. — Ты не звонишь ей. Никогда. Не приходишь без приглашения. Не критикуешь. Не требуешь от неё ничего. Если тебе нужна помощь — звонишь мне. Только мне. И если я смогу — помогу. Если не смогу — скажу честно. Но Римма больше не будет твоим бесплатным такси, твоей сиделкой и твоей мишенью для замечаний. Это не обсуждается.
Галина Петровна долго смотрела на него. Потом тихо спросила:
— Ты её выбираешь?
— Я выбираю нас. Себя и жену. А ты либо принимаешь эти правила, либо… — он запнулся, — либо мы будем видеться гораздо реже.
Она опустилась на стул напротив. Плечи опустились.
— Я же не со зла, Серёжа… Я просто боюсь, что ты меня бросишь. Когда-нибудь. Как отец.
Сергей сжал челюсти. Отец ушёл, когда ему было двенадцать. С тех пор Галина Петровна держалась за сына так, будто он мог исчезнуть в любой момент.
— Я не брошу тебя, — сказал он тихо. — Но я не брошу и Римму. И если ты заставишь меня выбирать — я выберу её. Потому что она моя семья. Та, которую я выбрал сам.
Мать молчала очень долго.
Потом встала, подошла к окну, долго смотрела на серый двор.
— Я позвоню ей… извиниться, — наконец сказала она.
— Нет, — отрезал Сергей. — Не звони. Не сейчас. Она не готова. И я не уверен, что когда-нибудь будет готова. Но если ты действительно хочешь извиниться — начни с того, чтобы оставить её в покое. Это будет лучше любых слов.
Галина Петровна повернулась. Глаза красные, но уже без истерики.
— А если я не смогу?
— Тогда мы будем видеться на нейтральной территории. В кафе. Раз в месяц. Без вопросов, без упрёков. Просто как взрослый сын и пожилая мама.
Она кивнула — медленно, будто соглашалась на приговор.
Сергей встал.
— Я поехал. Если что-то серьёзное — звони. Но не сегодня. И не Римме.
Он уже был в дверях, когда услышал:
— Серёж…
Он обернулся.
— Я правда хотела как лучше.
— Я знаю, — ответил он. — Но лучше — это когда всем хорошо. А не только тебе.
Он вышел и закрыл дверь. В машине он долго сидел, не заводя мотор. В груди что-то ныло — не злость, не облегчение, а какая-то странная пустота. Как будто он только что отрезал кусок от самого себя. Когда он вернулся домой, Римма уже была на ногах. Сидела на кухне с ноутбуком, работала. Увидела его — ничего не спросила, только посмотрела долгим взглядом.
Сергей подошёл, наклонился, поцеловал её в висок.
— Поговорил, — сказал он тихо.
— И?
— Сказал всё. Как есть.
Она закрыла ноутбук.
— Она поняла?
— Не знаю. Может, поняла. Может, нет. Но я поставил точку.
Римма взяла его за руку.
— Спасибо.
— Не за что, — он попытался улыбнуться. — Это же моя мама. Моя ответственность.
Она кивнула.
— А теперь моя очередь.
Он удивлённо поднял брови.
Римма встала, подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ворвался в кухню.
— Я тоже должна кое-что сказать тебе.
Сергей напрягся.
— Что?
Она повернулась к нему лицом.
— Шесть лет я молчала. Потому что любила тебя. Потому что боялась, что если скажу — ты выберешь её. Но вчера ночью я поняла: если я буду молчать дальше — я потеряю себя. А потом потеряю и тебя. Потому что ты не сможешь уважать женщину, которая позволяет себя унижать.
Она сделала шаг ближе.
— Поэтому теперь правила будут такие. Я не буду терпеть ни одного звонка, ни одного визита без моего согласия. Я не буду выслушивать ни одной колкости. И если ты хоть раз снова начнёшь оправдывать её или говорить мне «потерпи, она же старая» — я уйду. Не на день. Не на неделю. Совсем.
Сергей смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он долго молчал.
Потом подошёл и обнял её так крепко, что она тихо охнула.
— Я не хочу тебя терять, — сказал он в её волосы. — Никогда.
— Тогда не заставляй меня уходить.
Они стояли так долго — молча, обнявшись посреди кухни, пока за окном начинался дождь.
А потом зазвонил телефон Сергея.
На экране — «Мама».
Он посмотрел на Римму.
Она чуть заметно кивнула.
Сергей взял трубку.
— Да, мам.
Голос в трубке был тихий, почти смирившийся.
— Серёженька… Я тут подумала… Может, я правда слишком… Переборщила. Я не буду звонить Римме. Обещаю. Только если что-то очень важное — тебе позвоню. Можно?
Сергей закрыл глаза.
— Можно. Спасибо.
Он положил трубку.
Римма смотрела на него внимательно.
— Что сказала?
— Обещала не звонить тебе. И… вроде бы поняла.
Римма медленно выдохнула.
— Посмотрим.
Она вернулась к ноутбуку, открыла его.
Сергей сел рядом.
— А теперь давай пить кофе. Нормальный, человеческий кофе. Без нервов.
Она улыбнулась — впервые за последние сутки по-настоящему.
— Давай.
Они пили кофе, глядя, как дождь стучит по стеклу. И впервые за очень долгое время в их маленькой кухне было тихо. Не пусто. А именно тихо. Так, как бывает, когда люди наконец-то услышали друг друга.
Прошло три месяца.
Зима сменилась ранней весной — той самой, когда снег ещё лежит грязными пластами во дворах, а на ветках уже набухают почки. В их квартире запахло иначе: кофе по утрам, свежим бельём, иногда — яблочным пирогом, который Римма научилась печь так, как ей нравилось, а не как «правильно».
Галина Петровна звонила Сергею раз в неделю — не чаще. Говорила коротко, по делу. Иногда спрашивала, как здоровье, иногда — не нужно ли чего привезти из магазина. Ни разу не упомянула Римму. Ни разу не попросила передать трубку.
Сначала это молчание казалось Сергею наказанием. Потом — облегчением. А потом просто стало привычным фоном жизни.
Однажды в субботу утром Римма стояла у плиты, варила овсянку с мёдом и корицей. Сергей вошёл на кухню, обнял её сзади, уткнулся носом в волосы.
— Доброе утро.
— Доброе, — она улыбнулась, не оборачиваясь. — Ты сегодня какой-то… тихий.
Он поцеловал её в шею.
— Думал.
— О чём?
— О том, что мы уже три месяца живём без ежедневных взрывов. И мне… спокойно.
Римма выключила газ, повернулась к нему лицом.
— Это хорошо?
— Это очень хорошо, — он кивнул. — Я боялся, что будет хуже. Что я буду чувствовать вину каждую секунду. А вместо этого… я просто живу. С тобой. И мне не приходится постоянно оглядываться.
Она положила ладони ему на грудь.
— А я боялась, что ты начнёшь скучать по тем звонкам. По ощущению, что ты нужен ей каждую минуту.
Сергей покачал головой.
— Я нужен ей. Но не каждую минуту. И не ценой того, чтобы ты чувствовала себя чужой в собственном доме.
Римма долго смотрела на него. Потом тихо сказала:
— Я хочу с ней встретиться.
Сергей замер.
— Зачем?
— Не знаю точно. Может, чтобы поставить точку. Может, чтобы понять, смогу ли я когда-нибудь смотреть на неё без того, чтобы внутри всё сжималось. А может… просто чтобы увидеть, изменилось ли что-то.
Он молчал.
— Ты уверена?
— Нет, — честно ответила она. — Но я устала бояться. Если я буду продолжать избегать её — значит, она всё ещё имеет надо мной власть. А я этого больше не хочу.
Сергей взял её руку, поднёс к губам.
— Тогда давай вместе. В кафе. Нейтральная территория. Без гостей, без долгих посиделок. Час — максимум.
Римма кивнула.
— Хорошо.
Они договорились на следующую субботу.
Кафе выбрали маленькое, на окраине — с большими окнами и деревянными столами. Никаких скатертей, никакой торжественности. Просто кофе и выпечка.
Галина Петровна пришла раньше. Сидела у окна в светлом пальто, которое Римма видела уже лет десять. Руки сложены на сумке, взгляд — в чашку.
Когда они вошли, она поднялась. Медленно, будто боялась спугнуть.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — ответила Римма.
Сергей молча отодвинул стул для жены, потом сел сам.
Молчание повисло — не враждебное, но густое.
Галина Петровна первой нарушила его.
— Я… долго думала, что сказать. И поняла, что слов нормальных у меня нет. Поэтому скажу просто. Я была несправедлива. Очень. Я видела в тебе угрозу. Не потому, что ты плохая. А потому что… ты забрала у меня сына. Так я это чувствовала. И вместо того чтобы радоваться, что у него есть своя семья, я пыталась тебя… вытеснить.
Римма слушала, не отводя глаз.
— Я не умею извиняться красиво, — продолжила свекровь. — Но я правда сожалею. О каждом слове, о каждом звонке, о каждом разе, когда заставляла тебя чувствовать себя хуже, чем ты есть. Ты не обязана мне верить. И не обязана прощать. Но я хотела, чтобы ты это услышала.
Римма молчала почти минуту.
Потом сказала:
— Я не прощу всё сразу. И, наверное, никогда не забуду. Но я слышу вас. И… спасибо, что сказали.
Галина Петровна кивнула — коротко, резко, как будто сдерживала слёзы.
— Этого достаточно.
Они посидели ещё немного. Выпили по чашке кофе. Поговорили о погоде, о ценах в магазинах, о том, что скоро Пасха. Обычные, ничего не значащие вещи.
Когда стали прощаться, Галина Петровна вдруг сказала:
— Если когда-нибудь… если будет настроение… приходите в гости. Не сегодня, не завтра. Когда сами захотите. Я ничего не буду переставлять. Обещаю.
Римма чуть улыбнулась — впервые за всё время.
— Посмотрим.
Они вышли на улицу втроём. Весенний ветер пах талым снегом и мокрым асфальтом.
Галина Петровна ушла в сторону остановки.
Сергей и Римма постояли ещё немного.
— Ну как? — спросил он тихо.
— Больно, — честно ответила она. — Но уже не так, как раньше. Как будто… отпустила что-то.
Он обнял её за плечи.
— Пойдём домой?
— Пойдём.
Они шли медленно, не торопясь. По мокрым тротуарам, мимо луж, в которых отражалось бледное мартовское солнце. Дома Римма поставила чайник, достала две любимые кружки.
Сергей подошёл сзади, обнял.
— Я горжусь тобой, — сказал он.
— А я тобой, — ответила она.
Чайник засвистел. Они сели за стол. И впервые за много лет в их маленькой кухне было не просто тихо. В ней было тепло. Настоящее, спокойное, человеческое тепло. Такое, какое бывает, когда люди наконец-то перестают воевать друг с другом — и начинают просто жить.
